Весной того самого года, когда летом в Турции произошла описанная выше история, Инга дождалась, пока родители свалят на дачу в Тверскую область. Её оставили — впервые — одну дома, приготовили кучу еды и снабдили наставлениями. Ну и доброго Александра Евгеньевича попросили приглядывать — на всякий случай. Сразу, когда машина родителей уехала, Инга, прихватив очень острый нож (у её папы все ножи в доме острые!), вышла из дома и отправилась в конец квартала. Там срезала годовалые прутья ветлы, что росла в низине около оврага; сейчас территорию уже застроили… Само дерево спилили, пенёк дал мощные и сочные побеги. Она срезала восемь прутьев и завернула в принесённый кусок ткани, чтоб не светиться. Дома положила в ванну и залила кипятком. Подождала, пока вода остынет. Почистила от коры, сучков не было; лишь коричневые впадинки величиной с булавочную головку. Обрезала прутья, вычитав в интернете рецепт размера: рука плюс плечо. У него, наверное, подлиннее.
На следующий день пришла к Александру Евгеньевичу.
«Что это?»
«Наглядный материал для занятий по Средневековью и домострою». — И, глядя ему в глаза, уверенно произнесла: — Ты ведь хочешь. Пока моих нет, за неделю пройдёт».
Он некоторое время тупо смотрел, вдруг схватил в охапку и стал целовать. После того, как опять услышала, какая она умница, оттолкнула его. «Мне о-о-очень надоело быть умницей! Насколько я поняла, наказуемый должен сам заготовить для себя розги. Это же христианская традиция — Иисус тоже сам нёс свой крест». Но розог ей тогда попробовать не удалось. Александр Евгеньевич сказал, что прутья слишком тонкие и будут неизбежно давать захлёст на бедро.
«В принципе, я не против исторической традиции. У нас так и секли, с захлёстами. Чтоб вокруг тела обвивалось. И кнут, опять же, тоже должен обвиваться. Это в Англии использовали трость. Если ты этого хочешь, попробуем ремнём. У тебя нежная кожа, скоро лето. Вдруг останутся следы? А ремнём можно очень аккуратно, если рука поставлена».
Что у них было дальше, вы никогда не узнаете, дальнейшие подробности остались невыясненными. И по сей день я не стремлюсь получить эту информацию. Почему не хочу, спросите вы? Да потому, что к этому моменту изложения я прервал Ингу. Остановить рассказ был повод!
«Выходит тогда, в Турции, ты была уже не девственной?»
«Выходит, что так…»
«И… эпизод с розгами был за несколько месяцев до…»
«Да, он был в мае».
Наверное, на моём лице отразилось нечто такое… Инга умная девушка и догадалась, что я в тот момент почувствовал. Поняла свою ошибку: мне всего этого рассказывать явно не стоило. Она поспешила сообщить:
«Но Александра Евгеньевича давно нет в живых, несчастный случай в конце того же года. Он пьяный был и…» Но я не стал слушать. Пипец какое западло! Самая эротичная невинная девочка Анталии, а на деле уже опытная развратница!
«Слушай, а вот представь себе… Я бы тебя попросил тогда подняться в номер к себе. Сказал бы, что хочу пошлёпать по попке. Ты бы пошла?»
«Пошла. Хотя это для меня сначала был бы шок. Я думала, вы высокоморальный и без всяких особых желаний. Вы же друг папы, а он… Но, если бы вы вдруг оказались другим, это вам только в плюс».
«Не сочиняешь?»
«Нет. Абсолютно точно бы пошла! И отцу бы не сказала».
«А если б я тебя раздел? Шорты с трусами снял?»
«Да… Не сопротивлялась бы».
«А если б я тебя сразу захотел трахнуть?»
«Ну нет. Это вряд ли сразу. Да вы бы и сами не захотели сразу. Не верю. Но можно было бы уже в Москве. Помню, как вы смотрели… на меня много кто смотрел так. Я же немного дурой была, завоспитанной и закомплексованной. Не понимала, что они все меня хотят… Поняла потом. Но вы же никакого интереса дальше не проявили. И когда к нам недавно приходили, уже так не смотрели».
Приступ бешеной досады. Ну как же так! Какое скотское, глупое, дремучее человеческое общество. Кругом сплошная пещерность. Ну почему — так? Я её хотел и стыдился своего желания, а она, оказывается, была абсолютно доступна. И не только в принципе ко всему готова, но ещё и с реальным опытом. Только руку протяни. Какой удар… Несбывшееся, вдруг оказавшееся вполне достижимым, утянуло мысли в негатив. «И чело князя Игоря омрачилось болью и тоской», — резюмировала Инга, которая за мной наблюдала и понимала моё состояние. Не девочка же.
Что же такое, Инга? Ты бы знак хоть подала. Да какой, нафиг, знак! Я вот и сегодня ломался как дурень: девушка сама предлагает — сказка, невероятно, такого не бывает. Бери и радуйся, а я… тоже мне, как же, Серёжа, друг… А тогда…
Не надо выдумывать. Никогда бы мой язык не повернулся даже предложить её пошлёпать. Невозможно в современном обществе и неизвестно, что будет лет через тридцать. Но злость на мир надо было как-то сорвать, и мои руки бессознательно потянулись к Инге. Прямо на кухне, где мы сидели. Я схватил её за соски, сильно сжал и стал жёстко выкручивать. Она ничего не сказала и не вскрикнула. На лице отразились недоумение, боль и испуг.
Что же я делаю? Ведь это же Инга — маленькая девочка, которая качалась на качелях и играла в песочнице. Очень давно. Или позавчера? Она же дочка друга, значит — в чём-то и моя. «Извини, Инга, извини! Случайно вырвалось. Представил тебя тогда, семь лет назад. Прикинь, сколько всего упущено за семь лет… А ну, пошли в спальню!» Я завалил её на кровать и впился губами в рот. Стал бешено целовать, покрывать всё тело поцелуями.
Тут сделаю отступление, чтобы нарисовать картинку, которая возникла в этот момент у меня в воображении.
Детство. Мне лет девять. Наша дача — дом в деревне. Очень добротный пятистенок ещё XIX века. Сарай, сени, погреб. Всё как положено. Небольшие окна и русская печь. Рядом у соседей огороды, птица и скотина. Навоз, бурьян, лопухи. Козы воняют, петухи кукарекают. Колхозная идиллия. Через двор живёт кот. Огромный котяра, здоровенный, пушистый и дикий. Его зовут Соловей. Иногда — Соловей-Разбойник. Потому что громче всех орёт в марте и люто гоняет конкурентов в борьбе за случку. Хотя случка у собак, а у кошек — вязка. Я, городской мальчик, в случках и вязках ещё очень мало понимаю, только недавно узнал, как оно бывает, и даже весной наблюдал бездомных кошек за этим делом около помойки во дворе, только издалека. Соловей жил с бабкой, у которой была коза, и частенько угощался козьим молоком, потому и был такой здоровый.
Я захотел этого Соловья погладить, он сидел перед калиткой. Уж больно крупный котяра! Он не насторожился и довольно равнодушно, прищуриваясь, смотрел, как я к нему приближаюсь. Когда он поднял лапу, я не заподозрил подвоха. Мгновение — резкий удар лапой, утробное ворчание — и я отскочил с диким воплем. На руке — три очень глубокие царапины, кровь брызнула сразу. Отчаянно ревя, я бросился домой. Мне и раны промывали, и зелёнкой смазывали, и руку бинтовали. Давали какие-то таблетки и даже возили делать укол от столбняка или ещё от чего-то. Но не от бешенства, потому что не в живот. Строго-настрого запретили подходить к кошкам.
Но я задумал месть: либо палкой, либо камнем охреначить Соловья. Принялся наглого кота выслеживать. И тут стал свидетелем сцены… Мимо Соловья шла кошечка, очень маленькая, белая с серыми подпалинами, и тихонько мяукала. Ей, вообще-то, и года от рожденья не было. Я тогда не знал, что кошки половозрелы с четырёх месяцев. Всё произошло мгновенно. Резкий мявк — и вот уже кошечка прижата к земле тушей здорового котяры. Он её точно в три, если не в четыре раза больше весит. Зубы Соловья — у неё на шее, не загрыз бы! Но какая же у кошки довольная морда! Аж глаза закрыла. Но тут Соловей, не выпуская из зубов добычу, развернул кошечку раком, она почти под ним исчезла, только голова торчала. Холку ей всё равно придерживал зубами. Ух ты! Так её! Классно! Секунд через десять он отпрыгнул, встряхнулся и уставился на меня. А кошечка сразу начала кататься по земле и лизать себя.
Мне жутко понравилось. Никакой эротики в этом нет, но мне в голову залегло: кошку никто не спросил, но она осталась довольна. Надо учиться… И ещё… кошечка маленькая, той же масти, что и Соловей. Скорее всего, его дочка, точнее помёт. Я тогда слышал такое слово в этом значении. И как же он так? Я задумался. Вот отсюда можно уже вить верёвочку: «Быть верхним. Девиация или карма?»
