О направлениях фемдома ничего говорить не буду, он представляет собой отдельную категорию, там есть свои внутренние типажи. Представителей достаточно много, но, повторяю, здесь другая тема. Инверсия ролей на самом деле рождает иные смыслы отношений между мужчиной и женщиной.

С моей точки зрения, это не простой перенос того же самого явления, а нечто самобытное, развивающееся по своим правилам. Но в теме женской доминации я не разбираюсь и разбираться не хочу. Верхние мужчины практически никогда не читают рассказов про фемдом и не общаются с ориентированными на женскую доминацию нижними, им элементарно противно. Тот, кто ничего в этом не понимает даже на клеточном уровне, вряд ли хорошо изложит факты, в случае, если у него таковые имеются.

Я как-то общался с одной верхней; она сказала, что просто жестоко мстит всем мужикам за неудавшуюся жизнь, поэтому ей реально нравится их мучить. Очень многие сводят всё к пиастрам за неумелое помахивание плёткой и латексную сбрую. Я не прав? Тогда простите.

Среди авторов есть и те, которые искренне пытаются описать свою настоящую практику без всяких претензий на эксклюзивные смыслы и изощрённую фантазию. Есть ощущение, что рассказчик определённо в Теме, но не в состоянии красиво выразить словами ни свои мысли, ни свой опыт. Там реальны и действия, и желания, и чувства, но нет литературных навыков. Именно при чтении таких авторов у меня рождаются идеи добавить ту или иную фактуру моим персонажам.

«Ну а сам-то ты к какой из перечисленных групп принадлежишь?» — пытается провоцировать интерактивный читатель. Себя я отношу к категории эксплореров. Нам всё интересно, но отношение к любой информации у нас формируется через призму критического восприятия. Меня привлекают реальные личности нижних, а не поток околотемного сознания. Писателем-профессионалом я себя не считаю, для этого нужно особое видение мира. Что-то типа кустарного «людоведа и душелюба» с претензиями на смену канувшего в Лету вымышленного персонажа «Литературной газеты» Евг. Сазонова. Ну, тот был 1936 года рождения и ушёл вместе с поколением, его породившим.

Надеюсь, место вакантно. Ведь содержание понятий меняется с эпохами. Не похож я на того карикатурного фрика эпохи социалистического реализма. Что касается людоведения, то я здесь очень относительный специалист; любая тёща — людовед посерьёзнее, а вот под душелюбием в наши дни можно понимать довольно широкий круг тем. Почему бы не назвать душелюбием интерес к сексуальным играм со странгуляцией и всяческим иным ограничением дыхания. Доиграться, однако, можно, как звезда INXS Хатченс. Ну да ладно.

Этот пассаж был данью моей школьной учительнице литературы, утверждавшей, что одной из центральных мыслей в голове человека, написавшего хотя бы один рассказ, является мысль о своём творчестве: «А зачем?» Вот, даю ответ: показать под собственным углом зрения то, что давно известно; а вдруг получится так, что самому интересно станет. Типа, как в анекдоте: «Чего смеёшься? — Да вот, рассказывал сам себе анекдоты и попался такой, который раньше не слышал».

Воспитанником «страны без секса» я в девяностые приехал в Германию, и одной из первых мыслей было: что же они делают в своей интимной жизни такого, что мы со своим моральным обликом пропускаем? Действительность прорывалась в западных фильмах, в некоторых книгах, плохо вычитанных цензорами, и в газетных разделах рубрики «Их нравы». Я понимал, что реальность другая. Какими реалиями свободное общество сможет воздействовать на мои уже полностью сформировавшиеся представления о сексе?

Я решил не упустить открывшиеся возможности и поднатореть, раз местные обычаи позволяют толерировать девиации, которые в моем отечестве ещё предстояло неожиданно массово обнаружить. На первом этапе меня вело любопытство «дорвавшегося». Мне казалось, что этот прорыв временный, что страна опять закроется в изоляции; и я спешил воспользоваться возможностью испытать что-то необычное, что остальным, казалось бы, не будет доступно никогда. Ну почему бы не попробовать то, чего в нашей системе на тот момент не только не было дано или осуждалось, но даже и вскользь не упоминалось. Видимо, власть придерживалась мысли, что есть вещи, о которых упоминать не стоит.

Когда-то Русская православная церковь решила не давать простым верующим оригинальный текст Ветхого Завета, разве что рассказывать в общих чертах. Оттуда только Псалтирь в полном оригинальном переводе. Потому что в Ветхом Завете содержатся описания «многия разврата и гнусности». Вот и решили: не только не осуждать, но и упоминать не стоит. Например, про то, что Хам, в общем-то, просто изнасиловал своего пьяного отца Ноя, что, кстати, подмечают многие авторы.

А если, к примеру, в сельской общине бабы попросят молоденького батюшку толковать фразу: «Если кто ляжет с женою во время болезни кровоочищения и откроет наготу её, то он обнажил истечения её, и она открыла течение кровей своих: оба они да будут истреблены из народа своего» (Левит 20:18). Вот приходит баба на молитву в церковь, а батюшка ей — такое. «Ой, правда, что ли?» А если сказать: «пустое», то можно дать повод усомниться в Моисее. А потом и в скрижалях. И много там такого, ещё более непотребного, лучше не трогать. А вдруг сдуру решат попробовать и исповедоваться прибегут. Мы уж это как-нибудь опустим, помолимся, притчу расскажем, псалом пропоём. Не буди лиха.

Впрочем, в начале девяностых любое проявление разврата осуждалось весьма вяло. На выходе из метро «Пушкинская», что ведёт к ещё не построенной в то время галерее «Актёр», в начале девяностых открыто, помимо прочей, продавалась с рук детская порнография на самиздате. С точки зрения понятий современности, это немыслимо.

Что касается доминирования и подчинения, в том-то и дело, что у нас это было, но не афишировалось; чаще всего подобной информацией никто не делился. Мимо необходимости получения положительной характеристики в той жизни не мог пройти никто, инерция общества очень уж велика, а облигаторное словосочетание «морально устойчив» сродни незыблемому религиозному канону в период инквизиции. Чуть что, тебя сожгут на костре лицемерного общественного презрения. Если сами пробудятся от застойного социалистического сна к какому-то коллективному забавному действу.

В Германии я для начала освоился с реалиями: как получать интересующую наглядную информацию (о видах порнухи я имел самые общие и крайне фрагментарные личные впечатления), почём платный секс и как всё-таки что-то получать путём естественного натурального обмена. Сам-то я был молод, и мой эквивалент для обмена при средних запросах, в принципе, доплаты не требовал. Неофиту не стоит пропускать этап сбора информации, тем более если ты, в принципе, не только интересуешься чем-то обычным и привычным, а думаешь, как далеко можно зайти в параллельные реальности, о которых только слышал. Образно говоря, картошки с мясом мы и дома поедим, а вот папайю при социализме пробовать не доводилось.

Основной инстинкт у населения во всех странах приблизительно одинаков, а разность проявления зависит от многих причин, и не только от темперамента, среднего по больнице. Одно из существенных различий — в степени и правилах доступности потенциального случайного партнёра. Матримониальные действия не являлись моей целью; тогда бы, возможно, всё было совсем иначе. Да, на тот момент казалось, что на Западе несоизмеримо больше сексуальной свободы. Но доступность могла оказаться чисто внешней.

Для знакомства я выбрал газетные объявления — эффективный путь по тем временам. Газета называлась Der heisse Draht, что можно перевести как «Горячая линия», имея в виду линию связи. Сейчас аналогичные функции выполняет e-Bay и «Авито». Эта газета была альфой и омегой для наших перегонщиков автомобилей, они караулили, когда номер поступит в киоск в шесть утра, и почти в то же время начинали обрывать телефон какому-нибудь «гаражному бюргеру», заставляя его спозаранку вскакивать с супружеского ложа, если он по доброте душевной опубликовал слишком заманчивое предложение.