Даже в голову не приходит, что она может когда-либо изменить мужу. Какой тут может быть секс с посторонними людьми, да ещё и с иностранцами, да ещё и в извращённой форме? Икона добропорядочности.

Но один любопытный эпизод всё же был. Она нагнулась перед троюродным родственником буфета сложной конструкции, чтобы извлечь древний альбом с фотографиями её католического «коммуниона». Конфуз? Над краем голубых джинсов выбилась резинка чёрных трусов. Мой нескромный внимательный взгляд она перехватила через зеркало и демонстративно одёрнула верх. А может, не неосторожность, а провокация. Умышленный приём. Чтобы проверить.

«Я ни в коей мере ничего бы с тобой не хотела. Ты непонятный гость из страны, которую я готова считать дикой. Но всё же, а заинтересовало бы тебя моё тело, если б у тебя был шанс? Вижу, что заинтересовало бы. Осознавать приятно, но ты, дружок, наглый».

А я подумал: трусы очень похожи на те, которые я после разных предварительных действий на ней разрезал три часа назад. У неё много одинаковых? И ещё вспоминал её попу под ремнём, жёсткую долбёжку, сопение сидящего на кресле и жадно пожирающего глазами эту картину Манфреда…

О судьбе этой пары я много думал. Кое-что домыслил в этом изложении, чтобы получилось поцивилизованнее. Но кое для кого всё равно потустороннее.

В концепции Темы вспоминал Эдельтрауд из ушедших девяностых. Мне показалось, что я разгадал, чем именно она руководствовалась, когда давала своё согласие на эксперименты. Возможно, если бы кто-то, ей бесконечно близкий, которому она могла бы полностью довериться, спросил: «А зачем?» — она ответила бы приблизительно так.

«Зная моего мужа, мне и в голову не придёт, что он может сдать меня кому-то за деньги. Деньги у него самого есть, и достаточное количество. Кроме того, он по своей натуре собственник, меня уважает и очень брезглив. Внешность моя мне понятна. Что дано природой, то дано. Улучшить получится только до какого-то предела. Я в тихой злобе на тех, кому сразу дано больше, только виду не показываю. Конечно, несправедливо, но они объективно могут претендовать на большее. Если природные данные посильно лишь немного скорректировать, то чужим извратом можно управлять. Его можно подшлифовать, снабдить другими акцентами, адаптировать под себя. Чуть-чуть».

Не исключено, что я перенёс на неё мышление другой женщины, которая будет описана в последующих рассказах. Та думала именно так. И интерактивный читатель в дальнейшем обнаружит сходство мыслей.

Эдельтрауд — философ или айтишник? Нет, она просто имеет инстинкт женщины, добивающейся своего не мытьём так катаньем. Я стараюсь находить умные слова для интерпретации её желаний, а у неё всё достаточно примитивно. Но я не умею мыслить примитивно. Однако верю, что Эдельтрауд имеет в виду то же самое, но на уровне бессознательного, не выраженного вербально. А думает она далее, в доступных мне категориях, на мой взгляд, как-то так: «Это мой кобель. Красивый, сильный успешный. Он по другим бабам бегает? Ну, такие всегда бегают. Хочешь, чтоб не бегал, возьми себе никому не нужное чмо и дыши на него. Только надо, чтобы он из бегов возвращался “к ноге”. Я его держу за самый корень, перехватив выше яиц: вот оно, всё то, что ниже. Естество блудливо и хотеть всё подряд обязано по природному назначению. Иди покобелись, домой вернись, заразу не занеси. Я тебя отпускаю, другая не отпустит, подумай. Если тебе всегда нужна параллельная реальность… ну, ведь она же будет тебе нужна и с ней, другой, тоже; обычным сексом ты при своём взгляде на жизнь потребности не закроешь, и дура, если она этого не понимает. Но ко мне ты можешь вернуться, а к ней, красотке, нет. Выбирай, где надёжнее. Там, где кормят самым вкусным, или там, где покрасивей, но будут брыкаться, выёживаться, спутывая по рукам и ногам…»

Вот такие мысли я ей приписал. Наверное, на меня оказал влияние Анатоль Франс: «Женщина должна выбирать: с мужчиной, которого любят другие женщины, она никогда не будет спокойна, с мужчиной, которого не любят другие женщины, она никогда не будет счастлива». Видимо, у Эдельтрауд максимальный уровень порока заканчивался на отдаче другому немецкому мужчине, а не восточному варвару. И Манфред это почувствовал, раз так надёжно завязал ей глаза.

Кстати, о Манфреде я думал тоже. Я получил контроль над телом Эдельтрауд исключительно благодаря особенностям его личности, иначе контакт бы здесь не состоялся. Значит, главное действующее лицо — он. Для меня же это было деяние не по любви, не по знакомству, не по инстинкту и даже не по физиологической потребности. А больше из любопытства и желания чего-либо нового. Просто взять и отработать ситуацию. Без эротики. Без похоти. Совсем какой-то дикий способ в глазах некоторых… Не любовь, не секс, не насилие. Для меня это эксперимент. Ощутить себя в новой роли. Прикольно, понимаете? Не полноценно переспать с дамой, а познать её только частично, дав ей почувствовать свою руку, своё желание и свой индивидуальный ритм.

Чтобы я оказался в той роли, нужно было достаточно редкое стечение обстоятельств. Где-то должен был существовать некий Манфред, имеющий не важно уже какого рода комплексы по поводу своей русской крови, который в своей жизни встретил «готовую-на-всё-только-не-бросай-я-удобная» Эдельтрауд. Да, она внешне проигрывает многим бабам. Но зато как ей завидуют! Муж — атлет-красавец, богатый. Видит, наверное, в ней больше маму и подругу, чем объект жаркой страсти. Но он к ней привязан. В частности, ещё и поэтому. Специальным специфическим знанием о его пороке. Не все дамы тот порок поймут. А если даже и поймут, то не захотят разыгрывать по нотам и по деталям всё то, что ему придёт в голову. А она будет делать, потерпит. Ведь разве не может быть кайфа в том, чтобы отдаться самой извращённой воле любимого человека и в то же время ловить его восхищение тем, что ты находишь в себе понимание именно его уровня и тонкостей изврата? Психология нижней.

Остальным женщинам он бы не доверил такое тайное знание о своей природе. Ну, тогда пусть никогда и не доверит. Её гарантия того, что он не станет разыскивать кого получше для осуществления своего самого сокровенного желания. Неизвестно, как часто возникают такие представления. А вдруг, если бы я дал объявление на месяц позже, на него откликнулся бы уже не Манфред, а какой-нибудь Гюнтер со своей сложной судьбой, и возник бы через четверть века повод написать другой рассказ? Другой, но всё равно чем-то похожий.

Современные дети ровно настолько же жестоки, какими были их сверстники в предыдущих поколениях.

Инстинкты неудержимо толкают к насилию, пусть даже виртуальному. Насилие совершается на экране условно-сексуальными рисованными фриками. Образы мультяшные, но сознание будоражат знатно. Решительно косить пачками врагов, заливая экран монитора кровищей и заваливая расчленёнкой. Рейлган в руках и напряжение всего тела, иногда прикусывание губы или языка.

Почти каждый современный подросток повинен в десятках тысяч виртуальных убийств. Жестокость при этом остаётся той же жестокостью, а картинки чужой боли на экране приближаются к реальности. Продукты, создаваемые всё более совершенными видеокартами, уже вполне заменяют явь. Это, господа юные геймеры, акценты, подмеченные теми, кто вас изучает. Они неумолимо заставят разум большинства формироваться в определённом направлении.

«Не стоит противиться, — вставляет интерактивный читатель. — Те, кому надо, знают, что они делают». Даже и не думал противиться. Надо правильно пользоваться, раз такова неизбежная составляющая современного мира. Но к жестокости добавляется ещё, если можно так выразиться, финансовая составляющая. Более совершенное оружие стоит денег, причём порой совершенно реальных.

«Всё, что можно купить в виртуальной игре за деньги, надо ребёнку покупать», — сказал мне один достаточно обеспеченный человек.