Или вот он заявлял: «Ленин умер, но дело его живёт. Снейп умер, но тело его не нашли». Может, для кого-то хорошая шутка или глубокий смысл. Но зачем это повторять по десять раз на день?
«Шиза как она есть», — вынесет оценку интерактивный читатель.
«Кто его знает. Может, чтобы что-то создать, надо в чём-то сойти с ума. А вдруг таким открываются некие невидимые остальными горизонты чувств?» Это не моя мысль, а высказанная Натальей Павловной, но тут интерактивный читатель сразу понял.
Некоторое время она перечисляла всякие прочие странности её молодого любовника. А потом показала его фотографии на смартфоне. Мамочки, тут до Ван Дамма как до Марса раком! Можно я его опишу всего одной фразой? Молод и коряв. Правда, ноги действительно длинные.
Неожиданно Наталья Павловна высказалась невпопад: «Вообще-то на роду мне было написано стать официанткой». Термин-то какой эпигенетический выплыл из-за её манеры изложения: «на роду написано». Видимо, наши предки не просто догадывались, а, скорее всего, твёрдо знали, что сие должно означать.
Когда-то, в студенческие годы, она работала официанткой и научилась профессионально обслуживать людей. Ситуация, когда вы по решению постороннего человека вынуждены производить желаемые им действия, накладывает неизгладимый отпечаток на психику. Опытные официанты прекрасно разбираются в людях. Они наперёд знают, какие могут быть чаевые в зависимости от психотипа клиента. Когда человек в ресторане, он в расслаблении. Некоторые черты характера скрыты, а другие, напротив, проявляются. На самом деле, с точки зрения официанта, это иногда как игра, и, если нет потока, даже забавно. Мысленно даёшь клиенту прозвище: «жлоб», «фраер», «лысый в надежде», «тёлки пизду чешут», «загалстучник» и т. д. И получаешь удовольствие от того, что клиенты именно так себя и самореализуют, как ты угадал. Отношения к себе как халдею официанты не любят, но стоически терпят, как раз ради тех самых пресловутых чаевых. И вообще несдержанные люди официантами работать не могут. Встречаются среди посетителей кафе и ресторанов откровенные хамы. И хамы латентные, залакированные лёгким налётом цивилизованности, которые и рады бы выпустить из себя барскую натуру, но не позволяют сложившиеся нормы поведения. Гости бывают не просто разные, иногда они весьма разные по мере изменения уровня трезвости.
Наталья Павловна была образцовой официанткой. Она и впрямь считала высшим благом качественно обслужить клиента и вкладывала в работу часть своей души. Видимо, когда-то давно существовала династия служанок, и отголосок эпигенетически прорезался. Ей нравилось её занятие, несмотря на бесчисленные эпизоды начала девяностых, когда приходилось улыбаться разнузданным спортивным костюмам и малиновым пиджакам, пребывающим в беспредельной эйфории от свалившихся на них возможностей. Она старалась, как прилежная ученица, обслужить так, чтобы все эти люди остались довольны. Она была совершенная официантка, а потом стала совершенным бухгалтером, тщательно вызнав по крупицам, «как это делается». А тогда, видимо, только отсутствие требуемой внешности — как я предположил, судя по тому, что сохранилось, — спасло её от чего-то более страшного и унизительного.
Большинство воспринимают работу официанта именно как работу. И, очевидно, очень малая часть — как предназначение. Насколько малая? Если бы стимулы искать что-то более социально значимое не толкнули её наверх, при иных условиях она осталась бы в официантках и была бы вполне довольна своей участью. Даже рассказывая об этом жизненном этапе, Наталья Павловна не могла убрать из речи театральный пафос: «Возможно, у меня по жизни было иное предназначенье. Но звёзды сошлись так, что судьба получилась другой».
Ей снилось, как она обслуживает банкеты, везде поспевает, все ей улыбаются. И почему-то эти сны были приятны. Она мостик, соединяющий мир кухни и мир развлекающихся или погружённых в себя клиентов. Два очень разных мира. А она — на рубеже. Здесь уютно: то жар кухни, то прохлада зала. Она всегда внимательно приглядывалась к девушкам, которых приглашали в ресторан красивые парни: что они собой представляют? Всё ли у них между собой так гладко? Её ублажают, покупают или пытаются от неё отделаться? Или это скучный семейный выгул? Ещё повезло, если выгул: бывает, что и выпас.
Имея такой опыт, Наталья Павловна поняла: странный человек Василий хочет, чтобы его обслуживали. Он любит в ней то, что ей присуще от природы, но в чём она никогда не отдавала себе отчёта: в желании обслужить. Неожиданно для себя она стала оказывать ему мелкие услуги. Подала ему в ванной полотенце — и увидела, что ему понравилось. Жест был положительно встречен и одобрен. Она убирала за ним за столом. А потом стала снимать с него обувь — и ему нравилось. Раз за разом всё больше… Дальше пошли приказы. Ей казалось, что они достигли полного взаимопонимания: он всю жизнь хотел такую, как она, и вот желание осуществилось. Ожидал от неё служения и воспринимал это как более высокую степень обладания ею.
Возможно, Наталья Павловна испытывала к своему Василию гипертрофированное чувство материнской жалости. Если бы она в своей тайной жизни была врачом, лечащим души, то обладала бы возможностями помочь или даже вылечить. Но она была всего лишь официанткой, прирождённой халдейкой в душе. Могла лишь обслужить. Можно ведь сделать своим жизненным кредо способность воспринять и удовлетворить чужое желание. Разве не таким должно быть предназначение нижней, которую избирают?
Она даже не понимала, кого изображает её увалень: то ли рабовладельца, то ли… Впрочем, здесь хотела не видеть правду. И своим рассказом, видимо, призывала меня укрепить её в этом намерении. Но её не устраивало другое: ну, пусть дома выпустить из себя такое — но вот зачем её оскорблять при людях, в магазине? Да ещё матом. Ничего похожего с ней никто никогда не позволял. Однако возмущение не находило выхода, перманентно сменяясь тревогой за нормальность парня.
Она ведь бухгалтер, причём из тех, которые умеют не только аккуратно обойти подводные камни, но и виртуозно спрятать под воду небольшие островки. Человек, привыкший к порядку, она умеет создать видимость правильности для контрольных служб. Надо действовать внимательно и по определённой чёткой схеме. Всё должно теряться в проводках, рассеиваясь как дым. Нельзя делать резких скачков в финансовой отчётности. Не раздражай засыпающий глаз фининспектора! Ему проще не заметить, чем против тебя раскручивать. Ты умелая — вывернешься; ему проще лошка какого хлопнуть или заказуху исполнить. Ты ему окажешь знак внимания, учитывая его нежелание что-либо видеть, которое он даже не пытается маскировать. Намекнуть, что всем жить нужно и что она — надёжная и адекватная. Любое резкое расхождение с привычным её бесит: оно опасно.
С таким человеком, как Василий, страшно выйти на улицу. Понятно, что у него отклонения. Какие-то таблетки он всё же пил — она видела. Но он ведь не опасен — она знает. У него должны быть какие-то тормоза — она в это верит. Он по-своему несчастный человек, хотя и бывает грубым.
А сколько вообще парней со странностями! Чтобы казаться неадекватным, не обязательно обладать нестандартной внешностью или слишком выделяться поведением. Достаточно иметь в наборе желаний что-то особенное, неуловимое и постыдное. Но у Василия всё ненормальное шло по нарастающей, и это пугало. Каждую встречу что-то новое, более изощрённое…
В тот день он заставил её смотреть «120 дней Содома» Пазолини, и, хотя Наталья Павловна говорила, что ей противно, бурно выражал восторг от всех извращённых ужасов и пообещал, что наденет на неё наручники. Его реакция при просмотре: «Вот так оно нормально, вот это жизнь, как же сладко придурки оторвались, мне бы их возможности!» Месяцем ранее он прочитал «Парфюмера» Зюскинда и заявил: «Женщину можно получить, только убив её. Только тогда всё её совершенство вечно останется с тобой».
«И что, разве такое не однозначный сигнал?» — озадаченно подумал я про себя. «Всё же нужна консультация специалиста, — сказал вслух. — Говорить, что такое нормально, вряд ли можно». А как ещё я должен был отреагировать? У меня в её глазах роль человека, имеющего прочную связь с реальностью; я ничем не ангажирован.
