А она рассказывала: «Ему уступаешь и позволяешь каждый раз заходить всё дальше в фантазиях, ведь он таким образом искренне хочет именно тебя. Василий… он какой-то беспредельщик. Я его боюсь, но не могу без него. Я человек религиозный, думаю, мне крест такой нести. Бросить нельзя, за это сильнее кара будет. Боюсь его, боюсь себя, но больше боюсь за него. Я у него какое-то божество, которым надо обладать, истязая. Поймите, от этого с ума сойти можно. Самое печальное, что поначалу мне все лёгкие игры даже нравились. Может, я в душе и служанка, но не мазохистка же. Если б я сразу его остановила… А он почему-то думает, что моя реакция всё ещё игра, что свои страдания я симулирую, что просьбу прекратить надо понимать буквально, а не как “милый, делай ещё”».

Она стала пересказывать некоторые подробности, но я их опущу. Интерактивный читатель ничего не теряет, ибо никакой эротики в описаниях нет, действия надо отсчитывать по шкале ненормальности. Весьма дальше, к примеру, чем расстояние между «Наполеоном» и «агентом Альдебарана». А стоило ли ей мне такое в поезде говорить? Оно мне вообще надо? Какой-то сюр. Хотя голос и тихий, но всё же вагон-ресторан довольно тесен. Зачем мне такой жесткач слушать? Какие чувства у меня должен, по её замыслу, вызывать рассказ? Что она хочет, не понимаю. Восхищения, сострадания, отвращения, зависти? Не исключаю даже, что она хотела вызвать у меня именно зависть своей преданностью этому сумасшедшему.

Я могу изобразить любую реакцию, но как же, чёрт возьми, угадать?! Тётка, извини, ты находишься в потусторонних категориях; непонятно, чего ты ждёшь. Думаю, наиболее правилен образ слегка ошарашенного придурка, выбитого с морального постамента. Я ведь не добрый самаритянин. Чужую беду руками не разведу — своих хватает. Если после всего того, что мне рассказала, она не бежит от него, то дальше рациональных объяснений не найти, не стоит даже пытаться. Женщина мысленно переместилась из категории странных в категорию запредельных.

«Подумайте, не слишком ли высокую цену вы платите?»

Похоже, опять именно то, что она ожидала услышать. Да, она раба своего чувства. Упивается жертвой во имя ничего. Служить этому придурочному гению. Дети у неё взрослые, а муж считает её чокнутой. После серебряной свадьбы больше как брат с сестрой. Парочка, привыкшая к сосуществованию. Он даже и не ревнует — просто не понимает.

Мы должны чётко знать свои лимиты и по ним ориентироваться. Черта может быть условной, но где-то начинается красная зона. Если мотылёк сам летит на огонь, значит, так захотела природа. Что-то обречено сгореть. Обидно, конечно, но тут вряд ли что сделать удастся. Однако всё же меня в некоторой степени заинтересовало дальнейшее развитие событий. Если человек логичен, то всё нелогичное его раздражает, одновременно пробуждая интерес. Интерес покачнувшейся вазы, которая делает попытку вернуться в исходное положение. Я уцепился за прозвучавшее в рассказе упоминание о том, что они стеклили балкон. Якобы тогда она ездила к любовнику, чтобы не простудиться. Лето, жара. У них с мужем игра в подкидного дурака?

Попросил её телефон, чтобы посоветовала мастера. Можно было и напрямую попросить контакты — у неё в смартфоне наверняка были. Она ведь сообразила бы сразу и продиктовала номер. Или возразила, что фирм такого рода полно, от рекламы не отделаешься; время редко встречающихся кустарей-одиночек давно прошло, всё на потоке, один звонок — и тут же пришёл дядя от фирмы. И так далее… Но Наталья Павловна повелась на детскую разводку; значит, одобрила возможность сохранить с ней связь, раз уж я посвящён в её интимные тайны. Я не стал тогда засиживаться в транспортном общепите, вежливо намекнув, что еду не один и пора бы вернуться в своё купе. Это было не так, но мне не хотелось грузиться дальше…

И вот, спустя несколько месяцев после второй встречи, я вернулся домой в состоянии лёгкого опьянения после ужина в ресторане и включил телевизор. Шёл фильм «Последняя жертва». Сразу вспомнил о Наталье Павловне. В жизни и сто пятьдесят лет спустя после Островского возникают похожие сюжеты. Решил набрать её номер — спросить про балкон, а там уж как получится. Но никаких вводных не потребовалось. Она немедленно меня узнала и тут же перешла к своей проблеме: «Я не знаю, что делать… Две недели назад он меня приковал к кровати и устроил что-то вроде допроса партизанки. И так три дня. Я ушла. Сбежала. Он перестал видеть меня, а я — его. Он больной человек…»

«Ну и прекрасно, что всё разрешилось! Вы всегда можете найти себе того, кто понимает стоп-слово». Не стоило такого говорить. Тематический жаргон поколебал мой статус полностью стороннего человека. А она этот жаргон понимала. И понимала, кто такими понятиями оперирует. Она ведь не хотела от меня никаких советов, и та тонкая ниточка доверия, которая по случайной причине у неё возникла, сразу порвалась.

Я не стал утешать женщину в горестях её служения и искупления, как она предполагала, предложив оставить в прошлом странную любовь и перейти к конкретным бездушным, как массаж, отношениям — удовлетворять тело. Преступление перед собой, с точки зрения Наталии Павловны. Кроме того, её тело явно ничего такого не желало. Поэтому она тут же сменила тон, видимо, сообразив, что не стоит делать исповедником постороннего, если он не соответствует представлению о таковом. И вдруг сама стала себе противоречить: «А он заявит, что без меня жить не сможет, а я ему поверю. Потому, что реально ему верю. Если из-за меня с ним что-то произойдёт, не прощу себе. Я опять поеду к нему, и он меня как нижнюю будет дико любить».

Тут я вынужден признаться, что не помню, как Наталья Павловна передала смысл. Но употреблённое мною слово «нижняя» не произнесла. Она была выше таких грубых, с её точки зрения, понятий. Как мне кажется, я всё же больше исповедальщик, а не исповедник. Исповедник слушает, а исповедальщик ангажировано выведывает — так я понимаю разницу. Кто их, баб, короче, поймёт. У неё чувства — у меня мозги решают.

У Натальи Павловны тонкая душевная организация на строгом бухгалтерском учёте. Все свои дебеты страданий она проводит методом двойной записи по разным кредитным счетам жизненных благ; сразу и не видно, за счёт чего покрывается недостача. Списали на брак за счёт прибыли по другим статьям. Только вывести в офшор контракт на утиль с «боковиком» не получится; жизнь не строится по законам теневой бухгалтерии. Утиль на тебе так и повис. Кривая проводка в бухгалтерии её души. У неё не было цели защититься от явно неизбежных потерь — лишь найти с моей помощью оправдания для ревизора, которым являлся её разум. Ведь проводка уже сделана, ничего не изменить. По её тону я понял, что после утраты статуса исповедника могу смело вычёркивать абонента.

«Аффтар, а ты уверен, что такой рассказ нам в тему?» — вопрошает интерактивный читатель. Нет, совершенно явно не в тему, именно для этого и написан. Чтобы отделять мух от котлет. Или наполеонов от инопланетян.

Тематические интересы несут в себе риски. Не факт, что подобный субъект всего лишь реабилитирует себя в своей девиации, реализуя ролевую игру. Может, он вообще никем себя и не воображает, а является оскотинившимся маньяком. Те маньяки, которые ходят с ножами, хотя бы смелее. Они отдают себе отчёт в том, чем рискуют, и почти всегда плохо кончают. А вот семейному тирану не нужен нож. Он прикрывается игрой, слабостью, якобы любовью, чёрт знает чем, а делает-то он, в сущности, то же, что и маньяк; только что не убивает, чтобы использовать жертву многократно. Понимая, что для него нет никакого риска. Но почему-то это иногда не доходит до жертвы.

Вдвойне глупо, если доморощенный садист не муж, а любовник. Проблем, что ли, мало с перманентно горящими избами и скачущими конями? Мазохистское состояние души. Я вот не могу настолько чистую, просто святую мазохистку по духу объяснить рационально. Больше понятны мазохистки по зову тела. Потому как становление такого типажа всё же часто идёт от психических травм в детстве и какой-то жизненной неустроенности, и это объяснимо с точки зрения эпигенетики. А у Натальи Павловны всё в порядке: нормальное прошлое, приличное образование, хорошая работа, материальное благополучие, образцовая семья и богатый духовный мир. Её тело совсем не хочет боли, а она сама не хочет унижений. Весь её разум против. Или это осознанная судьба жертвенного барана, который сам покорно подставляет шею под нож? Позволено вечно фантазировать о мотивах, которые явно выходят за грани нормального.