— Вот и всё, — сказал он, вздохнув.

Я сидел на мокрой траве, смотрел на гладь озера, розовую от заходящего солнца, и слушал, как внутри становится тихо и легко. Впервые по-настоящему легко.

— Я проголодался, — сказал советник. — Макс, накормишь чем-нибудь этаким, из своего мира?

Спал я беспокойно. А казалось, будто вовсе и не спал. Стоило закрыть глаза, как я, словно, очутился в другом месте, да и в другом теле.

Вокруг, куда ни глянь, расстилалось поле.

То самое, из обрывков чужой памяти, которые достались мне вместе с телом. Высокая трава, цветы, тёплый ветер — и солнце, такое яркое и мягкое, какого наяву не бывает. Я стоял посреди этого поля, и мне было пять лет, и одновременно я был собой, взрослым.

В середине поляны стоял косой столб солнечного света, что пробивался сквозь облака и верхушки деревьев.

А потом из света вышла она.

Я узнал её мгновенно, хотя никогда толком не видел. Светлые волосы, ясные глаза, будто два озера, очень красивое лицо. А еще целое море чувств. Радость, как от встречи после долгой разлуки. Любовь. Покой. И безопасность, какой у меня не случалось ни в том мире, ни в этом.

— Мама, — сказал я, и голос у меня сорвался.

Она покачала головой и ласково улыбнулась.

— Спасибо тебе, кто бы ты ни был, — сказала она. От чего-то у меня по спине прошёл холодок.

Я замер.

— Ты дал мне покой. Теперь мы все наконец можем соединиться.

Я хотел спросить, что это значит, но не успел.

Потому что рядом с ней из света вышел ещё кто-то. Щуплый мальчишка, что застенчиво прятал взгляд.

Парень совсем худой, узкоплечий, с большими испуганными глазами на худом лице. И я узнал это лицо. Его я увидел тогда, в луже, когда только попал в этот мир. Тот самый задохлик, которого рекрутёры не взяли в армию. Тот, в чьём теле я жил последний месяц. Тот, кого я ни разу в жизни не видел и чьё лицо, оказывается, было моим собственным, только младше, тоньше и беззащитнее.

Это был настоящий Макс.

Мы стояли и смотрели друг на друга, и я не знал, что сказать. Ведь в голове занозой сидела мысль, о которой я старался не думать: я занял чужое место. Я живу чужую жизнь, ем чужой хлеб, ношу чужое имя, и мальчишка, которому всё это принадлежало по праву, просто исчез, уступив мне место.

А он вдруг улыбнулся. Робко, но искренне.

— Спасибо тебе, — сказал он. Голос был тихий, ломкий. — За всё спасибо.

— За что? — выдавил я.

— Что подарил мне другую жизнь, — Он смотрел на меня снизу вверх, как привык смотреть на всех. — Я ведь чуть пожил, и не заметил, как помер. А ты… ты дал мне пожить еще, да так, что ух! Я ведь всё видел, понимаешь? Всё, что ты тут делал. Как ты Лёньку отмутузил, и как крысоволка победил. И как люди на тебя смотрели и благодарили. А как за людей заступался, как они к тебе потянулись. Я только рядом был, но жуть как интересно было. Хоть одним глазком, да увидел, что можно жить вот так. Месяц, как вся жизнь. А ведь я чего-то стою. Всё то время чего-то стоил. Спасибо, Макс, было весело.

Он вдруг легко и по-доброму рассмеялся, как Генка со Стёпкой и Ефимом, когда запускали змея.

Мне от чего-то перехватило горло. Захотелось вдохнуть, а воздуха не хватало.

— Ты только не вини себя. Я-то уже умер. Еще тогда, на полу в таверне. Я знаю, ты винишь. А не надо, — Он помолчал, подбирая слова, совсем как взрослый. — Если бы я не ударился головой, то всё равно бы помер. Я ведь сам уже помирать собрался. Сил не осталось жить совсем. И страшно так, что хоть топись. Я сам от своего тела отказался. Отпустил. И хорошо, что оно тебе пригодилось. Спасибо, что спас меня. Я уж думал, что хорошо жить нельзя.

Я стоял и не мог сглотнуть ком в горле. Вся взрослая броня куда-то делась. Я сам почувствовал себя мальчишкой.

Надежда положила руку на плечо мальчишке и тот засиял. Причём в прямом смысле. Он и заулыбался от счастья, и засветился, как фонарик.

Женщина приобняла сына, а потом шагнула и ко мне. Она замерла лишь на миг, а потом обняла меня крепко-крепко. Как давно никто не обнимал.

Я почувствовал всё то, что раньше было лишь отголоском в чужой памяти. Тепло, запах, нежные руки, укрывающие от целого мира. У меня ведь тоже когда-то была мать, в той, прежней жизни. Она умерла, давно, но я любил её. И вот сейчас, в чужом сне, в чужом теле, мне будто на миг вернули то, по чему я, оказывается, тосковал так долго, сам того не зная.

Я стоял, уткнувшись в её плечо, и ревел, как маленький, и мне было совсем не стыдно.

И вдруг, из света появился ещё один силуэт. Это был высокий, широкоплечий мужчина с добрым усталым лицом. С очень знакомым лицом.

Это был Фёдор. Отец Макса. Он положил руку сыну на макушку, глянул на меня, молча кивнул. Будто надёжному другу, которому доверяют самое важное. Затем он обнял жену и мальчика разом.

Семья наконец собралась.

— Хотел сказать: «уж не посрами наш род», но вижу, что это излишне, — сказал Фёдор. — Ты главное живи.

— И чтобы детишек побольше, — улыбнулась Надежда.

Они вдруг засветились, и я понял, что сейчас они уйдут. Туда, куда им давно было пора. Я вдруг понял, что всё было на поверхности с самого начала. Их столько лет не пускала проклятая коробочка, державшая души на привязи, как собак на цепи.

Мать отстранилась, в последний раз провела ладонью по моей щеке. Отец кивнул ещё раз. А настоящий Макс пошёл с ними и, уже растворяясь в солнечном свете, вдруг обернулся.

— Ты это… — он смущённо дёрнул плечом, совсем как живой. — Нормально тут живи. Хорошо живи. За нас двоих. А я, может, и буду смотреть с неба, как ты хорошо устроился. Уж не подведи. Лады?

— Лады, — хрипло сказал я.

И они исчезли.

Осталось только поле, и солнце, и тёплый ветер, которые постепенно тоже растаяли.

Я проснулся затемно, ещё до первых петухов.

Лежал на спине, смотрел в тёмный потолок и слушал, как колотится сердце. Щёки были мокрые, да и подушка под головой тоже была сырой.

Иные сны часто забываются, будто их и не было. А этот сон я помнил до мельчайших деталей, будто это был и не сон вовсе.

А главное, меня по-прежнему не отпускало то светлое чувство. Теперь всё будет хорошо.

Впервые с того самого полудня, когда я очнулся в чужом теле и в чужом мире, я лежал и не чувствовал себя самозванцем. Не чувствовал, будто занял чужое место и живу взаймы. Мне отдали эту новую жизнь, пускай и с небольшим условием — жить хорошо.

За нас двоих.

Уж я не подведу.

Жизнь понемногу выравнивалась и возвращалась в спокойную колею.

Айвен отправился в баронство. Там у него было дело поважнее, а задерживаться здесь необходимости не было. Проблемы местных он разрешил быстро, кого надо похвалил, кого надо пожурил. Джозефом же, обещал заняться позже, а если тот сам не явится к барону Грегору с повинной, то судьба его будет незавидной.

Впервые за всё время, что я тут куковал, жизнь потекла ровно без рывков и вечного ощущения, что вот-вот рухнет потолок, а я скоропостижно скончаюсь. Люди приходили в таверну каждый день, я каждый день готовил, и такая стабильность мне нравилась.

Аппетиты, впрочем, у посетителей не убавлялись, а наоборот. Чем сытнее я кормил, тем больше люди были довольны, и брали добавки. Причём всё настойчивее народ требовал чего-нибудь новенького да позаковыристее. Попробовав разок мою стряпню, обратно на репу с квасом возвращаться никто не желал.

Стройка тоже шла полным ходом.

Сидор с Павлом на пару, при неизменной поддержке мальчишек, подняли уже восемь домиков и почти закончили второй этаж главного здания таверны. Оставались какие-то плотницкие тонкости, в которых я смыслил не больше, чем Сидор в зельеварении. Но я уже предвкушал, что со дня на день, мне наконец откроется долгожданное уведомление от системы, а я получу путь Хозяина очага и крова.