– Конечно, нет.

– Я махнул тебе, но ты не смотрел.

– Значит, нужно было чуть-чуть подождать.

– Почему тот мальчик сказал мне такое?

– Люди постоянно говорят то, чего не имеют в виду.

Несколько секунд уходит на раздумья. После чего звучит новый вопрос:

– То есть когда ты и мама велите мне вымыть руки перед ужином, вы не имеете этого в виду?

– Еще как имеем.

– Я совсем запутался, – объявляет Зак. – Теперь мне, наверное, понадобятся сразу два мороженых вместо одного.

Я не могу сдержать смех, но потом понимаю, что он не шутит. Мы уже прошли парк насквозь и втянулись в вялый поток людей, устало шаркающих к воротам. За ними улица плотно забита припаркованными тачками и водителями, рыщущими в поиске свободного места. Свою машину мы оставили на стоянке в нескольких минутах ходьбы от парка, среди сотни других автомобилей. Я открываю заднюю дверь, и Зак забирается на сиденье. В нескольких рядах от нас я вижу мужика, который меня ударил. Он как раз усаживает своего ребенка в темно-красный седан. Мальчуган все еще хнычет. Я подумываю подойти к ним и извиниться, но оставляю эти мысли, когда мужчина поднимает глаза и видит меня. Его взгляд прожигает во мне дыру: этот тип расправится со мной прежде, чем я приближусь к нему и на пять метров. Тогда я задаюсь вопросом, как поступили бы в подобной ситуации герои моих книг. Некоторые кинулись бы на него, чтобы избить до полусмерти. Другие швырнули бы его в яму, откуда бы он уже не выбрался. Мне хочется крикнуть мужчине, что я зарабатываю на жизнь, уничтожая подонков вроде него. И если кому-то здесь может сойти с рук убийство, то именно мне.

Но я сажусь в машину, и мы уезжаем.

Где-то на полпути от парка развлечений к нашему дому расположен овощной рынок – по сути, переоборудованный под ярмарку старый сарай, с машущими руками фигурами улыбчивых, выцветших на ярком солнце малины и клубники у съезда. Рынок открытый, передняя стена сарая полностью удалена, и вид ящиков с фруктами распаляет во мне аппетит. Летом здесь всегда идет оживленная торговля, и сегодня не исключение. Здесь имеется и прилавок, где веснушчатая девушка в шапке Санты накладывает мороженое в рожки или креманки, добывая его из морозильных камер со стеклянными крышками. Перед ней топчется небольшая цепочка людей в шортах, майках и резиновых шлепках, которые звучно щелкают по полу и пяткам. Нам с Заком приходится десять минут дожидаться своей очереди, но оно того стоит: мороженое успокаивает мои измотанные нервы. Теперь мы сидим, склонившись над одним из столиков в сторонке; пальцы у нас обоих заляпаны мороженым со вкусом ягодного ассорти, стремительно тающим в такую жару. Мир, возможно, вернулся к норме, но мое тело так и не обрело прежний покой. Коварное Зло, населяющее мои книги, только что прошептало мое имя и провело когтистым пальцем по моей шее. Колонна муравьев поднимается по ножке нашего столика налегке, но обратно спешит, уже нагруженная лакомствами. Тень нам дают выстроившиеся за нашими спинами деревца похутукава[1] с цветами, похожими на выкрашенных в алый цвет ежиков.

– У меня неприятности? – спрашивает Зак. Он ест мороженое как все семилетние дети: неопрятно и в спешке, будто другой ребенок вот-вот попытается его отобрать. Его очки остались в машине. Достав их из кармана, чтобы вручить Заку, я обнаружил, что одна из дужек сломалась, когда меня сбили с ног.

– Нет у тебя неприятностей, – говорю я, – но мы обсудим это позже, когда вернемся домой, ладно? Как тебе мороженое?

– Значит, у меня неприятности, – сокрушается мой сын. Он перестал заглатывать мороженое, и теперь оно капает с его пальцев на скамейку.

– Да нет же, ничего подобного. Давай, доедай свое мороженое, и поедем домой, хорошо? Можем нарядить елку, если пожелаешь…

Зак снова принимается за мороженое и, подумав несколько секунд, уточняет:

– У меня будут неприятности, когда я вернусь домой?

– Нет.

– Я тебе не верю.

Мне не хотелось обсуждать это здесь, но он упорствует.

– Дело в том, Зак, что твоя мама и я – мы очень любим тебя. И всегда хотим быть уверены, что ты в безопасности. Когда ты так внезапно исчезаешь, мы пугаемся. Ты же знаешь, что не должен был уходить, не сказав мне, правда? Что, если бы ты заблудился?

– Но я же не заблудился, – говорит сын, пользуясь логикой семилетки. – Я знал, где я, и я знал, где ты. Ты стоял у надувного замка.

– Я думал, что ты еще внутри, а когда понял, что тебя там нет, бросился на поиски. А если бы я пошел искать в другую сторону и не увидел тебя?

– Но ты же меня увидел.

– Мы поговорим об этом, когда вернемся домой.

– Я не виноват, что ты на меня не смотрел, – замечает Зак.

В этом он, конечно, прав.

– А что бы ты стал делать, если бы вернулся от «Зала зеркал» и обнаружил, что я куда-то ушел?

Этот вопрос заводит Зака в тупик. Уставясь на остатки мороженого, он принимается вертеть рожок в руках.

– А куда бы ты ушел?

– Отправился бы искать тебя, само собой. И наверняка решил бы, что ты пошел домой пешком. И что тогда?

– Не знаю.

– Просто на будущее… Сначала убедись, что мы знаем, где ты. Иначе может случиться что угодно.

– Что, например?

«Например»? Список слишком велик, но все пункты начинаются одинаково: с появления незнакомца. Стартуют с вопроса «Что, если?» и мчат по шоссе, полному темных подвалов и мотков скотча.

– Например, ты мог бы заблудиться.

Зак долго смотрит на свое мороженое, ничего не отвечая, а затем переворачивает рожок и впечатывает его в скамейку. Этого мне и хотелось избежать.

– Все в порядке, Зак, честное слово. У тебя не будет неприятностей, я обещаю.

Он приподнимает сломанный рожок и снова опускает на скамейку.

– Все будет хорошо.

Зак принимается кричать. Во все горло. Его истошные звонкие вопли заставляют всех окружающих повернуться и уставиться на нас. Я уже чувствую, как заливаюсь краской.

– Пожалуйста, Зак, ты можешь прекратить?

Он поднимает свой раздавленный рожок и швыряет в меня. Вымазанный талым мороженым, рожок попадает мне в рубашку и валится на шорты. Люди, сидевшие рядом с нами на скамейке, встают и уходят. Кто-то из них, минуя меня, роняет: «Научись контролировать своего мелкого, дружище».

Я тянусь через стол и беру ладони Зака в свои.

– Все в порядке, – говорю я ему. – Все в полном порядке.

Он перестает кричать. Смотрит на меня: лицо багровое, в глазах слезы. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Зак в последний раз так себя вел на публике, но за годы мы выработали лучший способ справиться с ситуацией – нужно просто уйти.

Встаю. Когда я поднимаю Зака, он снова начинает кричать и пытается оттолкнуть меня, но я подхватываю его под мышки, а он бьет пятками по моим щиколоткам и хаотично сучит перед собой руками. Кричит и плачет, а люди глядят на нас, покачивая головами. Я слышу, как кто-то бросает в сторону: «Кое-кому не стоило бы заводить детей», и с низко опущенной головой иду прочь, чувствуя на себе жар двух десятков неодобрительных взглядов.

Вернувшись к машине, я усаживаю Зака в детское кресло. Он все еще размахивает руками, пока я пристегиваю его ремнем безопасности. Я опускаюсь на переднее сиденье и вставляю в магнитолу любимый диск Зака, но он кричит и кричит – на протяжении всей поездки до дома.

– Ну, я бы точно вышла из себя, – замечает Лиза, выслушав историю нашей поездки на аттракционы. Сейчас семь вечера; когда мы вернулись домой, Зак утих, хотя во время ужина отказался с нами разговаривать и последние полчаса провел, не покидая своей спальни, куда удалился расслабиться перед сном. Я сижу рядышком с Лизой на диване на задней террасе. Мы положили ноги на журнальный столик, в руке у каждого – бокал вина. Солнце висит над соседской крышей и сядет не ранее чем через час.