В 11:00 экран загорелся.

«Переход в кабинет куратора. Немедленно».

Я встала. Пошла. Почти бегом — так, что координаторы в сером провожали меня удивлёнными взглядами. Так, что наблюдатели за стеклом подняли головы от планшетов.

Потому что если он позвал — значит, нужно. А если нужно — значит, я увижу его. А если увижу — значит, ещё есть время.

— Ты больна, — повторила я себе по дороге, сворачивая в знакомый коридор. — Клинически. Терминально. Неизлечимо.

Но ноги несли меня быстрее.

Кабинет куратора встретил меня красным светом.

Мониторы мигали тревожными уведомлениями — красные, оранжевые, белые. Надписи «Внимание», «Нарушение», «Риск», «Несанкционированный контакт» сменяли друг друга, как в каком-то дурном сне, как в кино про апокалипсис, где главные герои узнают, что мир рушится.

Эйдан сидел за столом. Смотрел на экраны. Не обернулся, когда я вошла.

Три минуты отключенной записи стоили нам всего.

Я не успела вернуться на своё место. Прошла половину коридора — считала шаги, чтобы успокоиться, семнадцать до поворота, восемь после, — когда свет мигнул.

Раз.

Два.

Три.

И погас. Не везде. Только надо мной. Как будто система поставила на мне точку. Как будто кто-то невидимый нажал кнопку «выделить» и теперь рассматривал меня под микроскопом.

— Что за... — начала я.

Дверь впереди открылась.

Из нее вышел человек. Я его никогда не видела. За десять дней в системе я запомнила каждое лицо — координаторов, наблюдателей, участников. Но этого — нет.

Высокий. Сухой. Как жердь. В чёрном костюме, который сидел так, будто его пришивали к телу — ни складки, ни залома, ни намёка на то, что под тканью есть живая плоть.

Лицо — гладкое, без единой морщины, без единой эмоции. Такие лица бывают у кукол в витринах — красивые, но мёртвые.

Глаза — светлые, почти прозрачные, как лёд на зимней дороге. В них ничего не отражалось. Ни страха. Ни интереса. Ни даже обычного человеческого «я тебя вижу».

— Переменная 014, — сказал он.

Голос — ровный, без интонаций, как у диктора прогноза погоды, который читает «завтра ожидается дождь» так же, как «завтра ожидается солнце». Ни надежды. Ни угрозы. Просто — факт.

— Ваш куратор временно отстранен, — продолжил он. — С сегодняшнего дня я исполняю его обязанности.

— Кто вы? — спросила я. Голос не дрожал. Я не позволяла.

— Куратор 002, — он сделал шаг в сторону, пропуская меня вперед, но не приглашая, а скорее приказывая. — Ваш новый архитектор.

— А он? — я не сдвинулась с места. — Где Эйдан?

— Куратор 001 находится на пересмотре допусков, — голос 002 был таким же ровным, как и его лицо. — Его статус будет определен по результатам расследования.

— Расследования чего? — спросила я, хотя сердце уже знало ответ.

— Несанкционированного отключения записи, — он посмотрел на меня. Прозрачные глаза — как рентген, как сканер, как приговор. — Трёх минут, которые вы провели вдвоем в кабинете без наблюдения.

Меня затошнило.

Физически. К горлу подступила горечь, в ушах зашумело, ладони стали влажными. Три минуты. Три минуты, когда мы были только вдвоём. Три минуты, когда он сказал: «Я тоже боюсь, что начну хотеть остаться».

— Это была техническая ошибка, — сказала я. Голос прозвучал глухо, неубедительно.

— Ошибки, — 002 наклонил голову, и это движение было таким механическим, таким точным, что я почти услышала щелчок шестерёнок, — система не совершает. Ошибки совершают люди. И за них платят.

002 взглянул исподлобья, намекая на мои кредиты. Это только раззадорило меня.

— Когда я выберусь отсюда?

— Вы хотите прекратить эксперимент?

— Нет, но…

— Как только, так сразу.

Я усмехнулась.

— А как же коллекторы? Как же те, кто нас разыскивает? Моя мать…

— Они все получают записи искусственного интеллекта. Пока вы тут находитесь, вас постоянно сканируют и создают правдоподобный портрет.

Он развернулся и пошёл по коридору. Не оглядываясь. Не проверяя, иду ли я.

Теперь я знала: «они» — это не безликая система, не алгоритмы, не механический голос.

«Они» — это такие, как 002.

Холодные. Гладкие. Беспощадные.

Моё место изменилось.

Пустой стол, пустой стул — всё, как обычно. Всё та же белая столешница, тот же холодный пластик, те же камеры над головой.

Но экран был другим.

Больше. Чернее. Глубже — как чёрная дыра, которая засасывает свет.

И черный монитор исчез. Тот самый, которым я теперь пользовалась каждый день — чтобы спросить, чтобы возразить, чтобы просто услышать голос Эйдана. Вместо неё — сенсорная панель с надписью, которая горела ровным белым светом:

«Доступ к куратору: ограничен».

— Что это значит? — спросила я.

— Вы больше не можете связываться с куратором 001, — ответил 002.

Он стоял за моей спиной. Я не слышала, как он подошёл. Не слышала шагов, не слышала дыхания, не слышала шороха ткани. Просто — появился.

— Все коммуникации — через меня, — добавил он.

— А если мне нужно что-то передать ему? — я не обернулась.

— Ничего не нужно, — он обошёл стол и остановился напротив. — Ваше общение с 001 завершено. Система приняла решение.

— Система или вы? — я подняла голову, встретилась с ним взглядом.

Он посмотрел на меня. Долго. Слишком долго для обычного человека. Но он не был обычным. Он был куратором. Архитектором. Тем, кто не отводит взгляд первым.

— Система, — сказал он. — Мы все — её часть.

Он ушёл.

А я осталась сидеть, сжимая край стола так, что ногти впились в пластик. Больно. Хорошо. Боль помогала думать.

— Он вернется, — прошептала я. — Он обещал.

Экран мигнул. На нём появилась надпись — белые буквы на чёрном фоне, как эпитафия:

«Куратор 001. Статус: пересмотр. Прогноз возвращения: не определен».

Я смотрела на эту надпись и чувствовала, как внутри что-то ломается.

Не громко. Не больно. Тихо. Как будто ниточка, которая держала меня в системе, лопнула. Как будто якорь, который держал корабль на волнах, поднялся со дна.

— Это зависимость, — сказала я себе, глядя в пустой экран. — Ты зависима от него. А зависимость в этом месте — смерть.

Но я всё равно ждала.

В 15:00 меня изолировали.

Не официально. Не с объявлением. Не с красными надписями и тревожными уведомлениями.

Просто — координатор в сером подошёл, взял за локоть и сказал:

— Следуйте за мной.

— Куда? — спросила я, хотя уже знала.

— Временная изоляция.

Он привёл меня в комнату. Белую. Пустую. Стерильную. Один стул — металлический, холодный, с подлокотниками, на которых виднелись царапины. Одна камера — под потолком, красный огонек, мышиный глазок.

— На сколько? — спросила я у спины координатора.

Две недели после возвращения он был идеальным куратором.

Холодным. Точным. Безупречным. Таким, каким его создавала система — без трещин, без сомнений, без человеческих слабостей. Он давал задания, фиксировал реакции, штрафовал за нарушения. Его голос в динамике звучал ровно, без намека на те три минуты отключенной записи, без эха тех слов, которые он сказал, касаясь лбом моего лба.

Он смотрел на меня — но не так, как раньше. Служебно. Отстраненно. Как на монитор, который нужно проверить, но не хочется. Как на строчку в отчёте, которую нужно прочитать, но не запоминать.

Я сходила с ума.

— Ты специально это делаешь? — спросила я в экран на двадцатый день. Пальцы дрожали, когда я нажимала.

— Что именно? — его голос был ровным, без эмоций. Таким, каким он разговаривал с участниками. С координаторами. С системой.

— Игнорируешь меня, — сказала я. — Ты смотришь сквозь меня. Как будто меня не существует. Как будто ничего не было.