Стул был металлическим, без обивки, с подлокотниками, на которых виднелись потёртости. Или следы пальцев. Или, возможно, царапины от ногтей.

На стуле — человек. Я узнала его по бледной шее — тонкой, почти прозрачной, с синими ниточками вен — и по трясущимся рукам, которые лежали на подлокотниках, не в силах успокоиться. Участник 009.

Он выглядел хуже, чем вчера. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались. Он сидел неподвижно, но я видела, как дрожит его колено — мелкая, нервная дрожь, которую невозможно контролировать.

— Что он здесь делает? — спросила я в пустоту. Голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Наблюдение, — ответил механический голос. — Фиксация реакции.

— Какой реакции? Его? Моей?

— Вашей.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Оно было ледяным — таким, что кожа сразу онемела.

— Как тебя зовут? — спросил вдруг 009.

Он повернул голову. Смотрел прямо на стекло. Прямо на меня. В его глазах — не пустота, не страх, а что-то живое и даже отчаянное.

Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела: дверь в белую комнату открылась. Вошёл координатор в сером. Мужчина. Крупный — под два метра ростом, плечи — как вешалка. С лицом, которое не выражало ни злобы, ни сочувствия, ни даже равнодушия — просто абсолютное отсутствие всего.

Он подошёл к участнику 009, взял его за плечо — спокойно, почти буднично — и поднял со стула.

— Нарушение правила номер пять, — сказал координатор. Голос у него был низкий, ровный, как у диктора в лифте. — Несанкционированная попытка коммуникации с переменной.

— Я только спросил, — голос участника 009 сорвался на писк. Высокий, детский, жалкий. — Я просто спросил, как её зовут! Я не знал, что нельзя!

— Нарушение зафиксировано.

Координатор достал из кармана маленький чёрный брелок. Размером с зажигалку. С одной красной кнопкой посередине и нажал.

Участник 009 закричал. Не громко. Скорее — всхлипнул. Но звук был такой, что у меня свело живот. Как будто кто-то ударил по оголённым нервам — не его, а моим. Как будто этот крик прошёл сквозь стекло, сквозь стены, сквозь всю эту чёртову систему и вонзился прямо в позвоночник.

— Что это было? — мой голос дрожал. Я совершенно не могла это контролировать. — Что вы с ним сделали?

— Импульсная коррекция поведения, — ответил голос. — Безопасно. Эффективно. Не оставляет физических повреждений.

Участник 009 стоял на месте, но его трясло. Всё тело — крупная, некрасивая дрожь, как у больного с температурой под сорок. Плечи ходили ходуном, голова моталась из стороны в сторону, пальцы скрючились. Глаза — пустые. Рот — открытый, но не издающий ни звука. Он смотрел в пустоту; сквозь нее; на меня. Куда угодно.

Следующее утро встретило меня неполадками системы, ощутимыми с первых минут.

Лифт двигался с невыносимой медлительностью — мне хватило времени сосчитать до сорока трёх, до тех пор, пока его створки с резким скрежетом неохотно не разошлись. Коридоры озарялись прерывистым светом: лампы с какой-то пугающей синхронностью загорались и гасли, каждый раз погружая меня в мрак ровно на три секунды.

Три секунды — достаточный срок, чтобы представить всё самое страшное. Или самое желанное.

— Отличный денёк, — произнесла я, обращаясь к камере, которая красным огоньком пульсировала в такт мигающим лампам. — Чувствую, что-то вот-вот выйдет из строя. Или кто-то.

Камера, конечно, ничего не ответила. Они вообще редко подают голос, но сегодня их молчание ощущалось особенно зловеще — ни привычного механического потрескивания, ни тихого жужжания объективов. Создавалось впечатление, будто вся система попросту затаила дыхание.

Когда я наконец шагнула в общий зал, там никого не оказалось. Координаторы стояли вдоль стен, словно вытянувшиеся по струнке солдатики в серых мундирах. А за стеклом, в кабине наблюдения, сидели абсолютно неподвижные наблюдатели — даже моргать, казалось, забыли. Настоящие манекены на витрине. Или, скорее, игрушки, из которых просто вынули батарейки.

— Эй! — громко выкрикнула я, и в мертвой тишине мой голос прозвучал как-то глухо и неестественно оглушительно. — Здесь кто-нибудь живой есть?

Ни звука. Лишь откуда-то издалека, сквозь стеклянные перегородки, доносился низкий гул вентиляции — и он воспринимался словно издевательский, единственный ответ.

— Ваш маршрут был изменён, — произнёс механический голос из динамиков. Он звучал как-то странно, с помехами, шипением, будто старое радио вдруг поймало совсем чужую волну. — Вам следует немедленно пройти в сектор куратора.

— А что случилось?

— Сбой системы. Секторы заблокированы. Вы находитесь в зоне временной изоляции.

— Выходит, я заперта здесь? — спросила я, обводя рукой застывших, словно статуи, людей в зале. — Со всеми этими…

— Вы заперты с куратором, — перебил меня голос. — Пройдите в его кабинет.

Я пошла. Потому что бежать было некуда. И ещё потому, что где-то очень глубоко внутри — в том месте, куда я запихивала подальше от себя самые неудобные мысли, — мне безумно хотелось его увидеть.

Полумрак встретил меня, когда я вошла в кабинет Эйдана.

Свет и здесь прерывисто мигал, но уже гораздо реже — словно еле теплившийся пульс умирающего. Один короткий удар каждые две секунды. Потом пауза. И снова. Красноватые блики ложились на стеклянные стены, превращая их в подобие зеркал. В них я видела лишь своё отражение — бледное, совершенно растерянное, с глазами, которые, казалось, начали искать его ещё до того, как я вообще успела переступить порог.

Он сидел за столом. Ни планшета, ни бумаг. Глаза были закрыты.

В этом полумраке его лицо казалось совсем другим. Острые скулы отбрасывали глубокие тени на впалые щёки. Чёткая линия челюсти выглядела высеченной из камня, а длинные тёмные ресницы лежали на его бледной коже, словно крылья совсем уставшей птицы.

Я вдруг поняла, что никогда не смотрела на него так долго. Он всегда смотрел на меня.

— Вы что, спите? — спросила я, едва переступив порог. Голос мой дрогнул — совсем немного, но я очень надеялась, что он этого не заметит.

— Нет, — отозвался он, не открывая глаз. — Думаю.

— О чём?

— О том, как скоро вы начнёте паниковать.

— Я не паникую.

— Вы сжали кулаки, — он открыл глаза, и в полумраке они выглядели почти чёрными — такими бездонными, как та самая комната, в которой нет окон. — Ваши зрачки расширены. Дыхание поверхностное. Вы паникуете. Просто не хотите себе в этом признаться.

— Откуда вы знаете, даже не глядя?

— Я слышу, — он повернул голову прямо в мою сторону. — Ваше дыхание — девятнадцать вдохов в минуту вместо привычных двенадцати. Пульс — сто тридцать ударов. Ваши шаги — вы вошли сюда слишком быстро для человека, который спокоен.

Я замерла. Он именно слышал. Не видел — а слышал. Моё тело предательски выдавало меня даже в темноте. Выдавало то, что я тщетно старалась утаить даже от самой себя: я была напугана. Но не системой. Не сбоем. И не блокировкой.

Я боялась остаться с ним наедине, потому что не знала, что сделаю.

— Система заблокирована, — произнёс он, поднимаясь. Его движения были плавными, почти ленивыми — но я тут же заметила, как напряглись его плечи, как пальцы на мгновение сжались в кулак. — Мы остались здесь вдвоём. Остальные сектора теперь полностью изолированы.

— Надолго?

— Не знаю, — ответил он, подходя к стеклянной стене. Он медленно и задумчиво провёл пальцем по холодной поверхности, словно пытался нащупать какую-то невидимую трещину. — Возможно, на час. А может, и на целый день.

— А если на день? — спросила я. — Что мы будем делать?

Он повернулся ко мне.

В полумраке его лицо казалось почти красивым. Мне совершенно не хотелось этого замечать. Но я всё равно замечала. Каждую чёрточку. Каждую морщинку у глаз — ведь это было единственным, что выдавало в нём живого человека. Каждый сантиметр его губ, которые я рассматривала с таким откровенным пристрастием, что мне самой вдруг стало по-настоящему стыдно.