— Как ты? — спросила я.

— Как я, — он кивнул. — Без права на ошибку. Без права на личную жизнь. Без права на тебя.

— Это хуже, чем деактивация, — сказала я.

— Возможно, — он посмотрел на меня. — Поэтому я и дал тебе выбор. Которого у тебя не было в первый день.

— А третий вариант? — спросила я. — Сломать систему?

— Третий вариант, — он усмехнулся. Горько. Почти больно. — Это самоубийство. Шанс — один к десяти. Если повезёт — выживем. Если нет — нас сотрут. Обоих.

— А если я выберу его? — спросила я.

— Тогда, — он взял меня за руку. Сжал. Крепко. Почти больно, — я пойду с тобой.

— Почему? — спросила я.

— Потому что, — он посмотрел мне в глаза, — я уже сделал свой выбор. В первый день. Когда увидел, как ты улыбаешься камере.

— И какой он? — спросила я.

Мы вышли из кабинета, и я сразу поняла: что-то не так.

Не уловила мыслью, а почувствовала телом. Тем самым телом, которое за последние три недели научилось читать его раньше, чем он успевал надеть маску. То, как он дышит — слишком ровно, как перед прыжком. То, как движется — слишком плавно, как будто каждое движение отрепетировано. То, как молчит — а он молчал, хотя должен был говорить.

Он шёл впереди. Слишком быстро. Слишком прямо. Не оглядывался. Не ждал. Как будто я была не рядом, а где-то далеко — за стеклом, за камерой, за тысячей правил. Как будто ничего не случилось.

Как будто минуту назад он не сжимал мою руку и не говорил «я выбрал тебя».

— Ты чего? — спросила я в спину. Голос прозвучал громче, чем я хотела. В пустом коридоре он отскочил от стен и вернулся эхом — чужим, насмешливым.

— Идем, — бросил он через плечо, не сбавляя шага. — У нас мало времени.

— Я не про время. Я про тебя.

Он остановился.

Не резко — плавно, как будто его движениями управлял кто-то невидимый. Повернулся. Лицо — бледное, бледнее обычного. Глаза — уставшие, но не пустые. Нет. В них было что-то, чего я раньше не видела.

Раздражение.

Не холод. Не отстраненность. Настоящее, живое, человеческое раздражение. На меня. На ситуацию. На систему. На то, что мы не можем просто взять и убежать.

— Что именно тебя не устраивает? — спросил он. Голос — ровный, но я слышала напряжение в каждой гласной.

— Ты ведёшь себя так, будто ничего не произошло, — сказала я. — Будто мы не говорили о побеге. Будто ты не предлагал мне выбирать. Будто...

— А что произошло? — он наклонил голову. Этот жест — я уже знала его. Когда он сомневался. Когда не знал, что сказать. — Ты нашла документы. Я подтвердил, что ты не случайность. Система хочет тебя деактивировать. У нас двадцать четыре часа. Всё верно?

— Ты сказал, что выбрал меня, — я сжала кулаки. Ногти впились в ладони — четыре полумесяца на каждой руке. — Что я — не задание. Что я — не переменная. Что ты готов разрушить систему.

— И что с того?

— С того, что ты ведёшь себя как куратор, — мой голос дрогнул. — А не как...

Я запнулась. Не могла подобрать слово. Не потому, что не знала. А потому, что боялась его произнести.

— Как кто? — он усмехнулся. Усмешка вышла горькой, почти больной. — Как человек, который влюблён в переменную? Как герой из дешевого романа? Как тот, кто бросит всё и убежит с тобой на край света?

— Не надо, — сказала я тихо.

— Что именно? Правду? — он сделал шаг ко мне. Один. Небольшой. Но достаточный, чтобы я почувствовала его запах — что-то холодное и одновременно жаркое. — Хорошо. Вот тебе правда. Я не знаю, зачем выбрал тебя. Может, потому что система сломалась. Может, потому что я сломался. Может, потому что вся эта история — просто эксперимент внутри эксперимента.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

— А то, — он посмотрел на камеру, которая смотрела на нас из угла коридора, — что, возможно, мои чувства — тоже часть сценария. Меня поставили сюда, чтобы я влюбился в тебя. Чтобы ты поверила. Чтобы ты сделала то, что нужно системе. Чтобы ты сломалась именно тогда, когда это запланировано.

— Это бред, — сказала я. — Система не управляет чувствами.

— Уверена? — он подошёл ближе. Теперь между нами было меньше полуметра. Я чувствовала его дыхание на своей щеке. — А что, если да? Что, если каждый мой взгляд, каждое слово, каждое «почти-касание» — запрограммировано? Что, если я — такой же участник, как и ты? Только моя роль — влюбить в себя переменную, чтобы потом было больнее её ломать?

— Ты — куратор, — сказала я.

— Куратор, которого понизили, — он усмехнулся. — Который рискует допуском. Который не спит ночами. Который смотрит на тебя и не понимает, где заканчивается его роль и начинается он сам.

— А если не начинается? — спросила я. Голос стал тише — почти шёпотом. — Если ты — только роль? Если ничего из того, что между нами было — правда?

Он замер.

Впервые за этот раз — не театрально, не наигранно. По-настоящему. Как будто я ударила его вопросом в солнечное сплетение. Как будто я сказала то, о чём он боялся думать сам.

— Не знаю, — сказал он. — И это самое страшное.

— Страшнее деактивации? — спросила я.

— Да, — он устало провёл рукой по лицу. Устало и почти зло. — Потому что деактивация — это конец. А это... это бесконечное сомнение. Я смотрю на тебя и не понимаю, хочу ли я тебя защищать или это просто программа. Хочу ли я тебя целовать или это часть эксперимента. Хочу ли я сломать систему или это тоже прописано в моем сценарии.

— А если проверить? — спросила я.

— Как? — он посмотрел на меня. В глазах — усталость. И что-то ещё. Живое. Настоящее.

— Сделать что-то, что не входит в твой сценарий, — сказала я.

Он посмотрел на меня. Долго. Но не так, как раньше — с напряжением, с огнём, с той опасной искрой, от которой у меня перехватывало дыхание. С интересом. С вызовом. С опасностью.

— Например? — спросил он.

— Например, скажи мне, что я для тебя ничего не значу, — я подошла вплотную. Теперь между нами было меньше десяти сантиметров. — Глядя в глаза. Без подготовки. Без системы. Без камер. Без 002. Без всего. Просто ты и я.

— Ты хочешь, чтобы я сделал больно? — спросил он.

— Я хочу понять, можешь ли ты, — сказала я.

Он молчал.

Секунду.

Две.

Десять.

Я слышала, как тикают часы на стене в кабинете — дверь осталась открытой, и звук эхом разносился по коридору. Слышала, как гудит вентиляция. Как бьётся моё сердце — сто тридцать ударов в минуту, не меньше.

— Не могу, — сказал он.

— Почему? — спросила я.

— Потому что это будет ложь, — он коснулся моего лица. Кончиками пальцев. Холодных, сухих, точных. — А я не умею врать. Система научила меня всему — скрывать, притворяться, играть роли. Но не врать. Не тебе.

— Тогда скажи правду, — сказала я.

Мы не успели дойти до общего зала.

Свет мигнул — раз, два, три — и погас. Не везде. Только в нашем коридоре. Как будто система поставила на нас точку. Как будто кто-то невидимый нажал кнопку «выключить» и теперь рассматривал нас в темноте.

— Опять? — спросила я.

Он не ответил. Смотрел на потолок, где мигали аварийные лампы — красные, тревожные, как сирена скорой. Свет падал на его лицо, делая его чужим — почти неузнаваемым. Острые скулы, глубокие тени под глазами, линия челюсти, которая казалась вырезанной из камня.

— Это не штатный сбой, — сказал он.

— А какой? — спросила я.

— Я не знаю, — он достал планшет. Экран был черным, мертвым, как выключенный телевизор. Нажал кнопку — ноль реакции. Потом ещё раз — сильнее, почти с отчаянием. Ничего. — Каналы не отвечают. Система молчит.

— Может, генеральная уборка? — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла нервной, почти истеричной.

— Анна, — он посмотрел на меня. Впервые за всё время — растерянно. Не холодно, не контролирующе, не отстраненно. По-человечески. — Это не смешно.