— Ждать, — сказал он. — И наблюдать.

— За кем?

— За вами.

Я сделала шаг назад. И вовсе не потому, что испугалась. А потому, что осознала: в этой комнате, где нет камер, нет наблюдателей, нет координаторов — он, пожалуй, может делать всё, что ему вздумается.

А я даже не знаю, чего хочу.

Знаю. Знаю, но боюсь себе признаться.

— Не бойтесь, — сказал он. Его голос стал тише, почти перешёл в шёпот. — Я не причиню вам вреда.

— А система?

— Система сейчас не работает, — он усмехнулся. Лишь уголком губ. Едва заметно. И впервые за всё это время — не холодно, не отстранённо. Почти что тепло. — Сегодня я без неё.

Ночь после блокировки я не спала.

Не потому, что не хотела. Не потому, что кофеин (который мне все-таки предоставили) бурлил в крови. А потому, что каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела его лицо в полумраке кабинета. Острые скулы, твердая линия челюсти, глаза — темные, глубокие, в которых на секунду мелькнуло что-то живое, прежде чем он снова надел маску.

Я лежала на продавленном диване, смотрела в потолок, где трещина от люстры напоминала карту неизведанной страны, и трогала губы.

Они всё ещё помнили его.

Сухие. Твердые. Настойчивые. Не нежные — нет, о нежности не было и речи. Требовательные. Жадные. Как будто он хотел не поцеловать меня, а выпить до дна, забрать себе, отметить.

И пальцы помнили.

Его щетину — колючую, жёсткую, которая царапала мою ладонь, когда я коснулась его лица.

Его пульс — сто пятьдесят ударов в минуту, не меньше, я чувствовала его под пальцами, когда держала руку на его груди.

Его дыхание — сбитое, частое, горячее, которое обжигало мои губы за секунду до поцелуя.

— Ты влипла, — сказала я Чеширскому Коту, который по-прежнему нагло улыбался с брелока, свисающего с прикроватной тумбы. — По самые уши. По самые помидоры. По самую макушку.

Кот улыбался. У него не было выбора. У меня, кажется, тоже.

Я взяла телефон. Экран загорелся, осветив потолок призрачным белым светом. Сети нет. Как всегда. Сообщение не отправить. Да и кому? «Привет, мама, меня поцеловал куратор в секретном офисе под видом работы над проектом. Да, тот самый, холодный, как ледник. Да, тот самый, который называет меня переменной. Всё хорошо, не волнуйся, таблетки не забывай».

Я усмехнулась. Усмешка вышла нервной, почти истеричной — такой, после которой хочется то ли плакать, то ли бить посуду.

— Завтра будет обычный день, — сказала я себе, глядя в потолок. Голос прозвучал глухо, неубедительно. — Он будет холодным. Я буду острой. А поцелуй — просто сбой системы. Техническая ошибка. Лаги в матрице. Глюк в программе.

Я почти поверила.

Почти.

Утром система встретила меня тишиной.

Не той — мертвой, вчерашней, когда участники застыли как статуи, а камеры не мигали. А новой. Настороженной. Как будто она знала. Как будто за ночь что-то изменилось, и теперь воздух в коридорах стал плотнее, тяжелее, как перед грозой.

Как будто камеры смотрели иначе.

Не фиксировали — оценивали. Не наблюдали — судили.

Я приложила телефон к турникету. Секунда ожидания — дольше обычного. Металлический голос прозвучал с лёгкой заминкой, как будто система колебалась, прежде чем вынести вердикт.

— Кандидат 014, — сказал механический голос. — Статус: переменная. Отклонение от нормы: зафиксировано.

— Что за отклонение? — спросила я, хотя сердце уже знало ответ.

— Вам сообщит куратор.

Я пошла в зал. Сердце колотилось где-то в горле — не от страха, нет. От ожидания. От того предчувствия, которое невозможно объяснить, но невозможно и игнорировать. Когда каждый шаг отдаётся в висках, а ладони становятся влажными, хотя ты ничего не боишься.

Эйдан стоял у наблюдательного стекла.

Смотрел на меня.

Лицо — холодное, непроницаемое, как маска, которую он надевал каждое утро. Руки — в карманах брюк, поза — расслабленная, почти ленивая. Но я уже научилась видеть. Напряжение в его плечах — они были чуть приподняты, как у хищника перед прыжком. Легкий наклон корпуса вперед — как будто он хотел шагнуть навстречу, но запретил себе.

— Анна, — сказал Эйдан как всегда без «доброе утро». Без «здравствуйте». Просто имя. Как в первый день. Как приговор. Как молитву.

— Как и всегда, — я остановилась в трёх метрах. Не ближе. Не дальше. — Слышала, у меня отклонение.

— Да, — он кивнул на камеру над моей головой. — Система зафиксировала изменение поведенческих паттернов.

— Каких именно? — я вновь скрестила руки на груди, чтобы не показывать, как дрожат пальцы.

— Ваш пульс участился на двадцать ударов в минуту, когда вы вошли в здание, — он говорил ровно, холодно, как будто зачитывал протокол. — Зрачки расширены на пятнадцать процентов относительно нормы. Дыхание — поверхностное, двадцать два вдоха в минуту вместо обычных четырнадцати. Система классифицировала это как «эмоциональная нестабильность».

— И что теперь? Штраф? Выговор? Лишение бонусов?

— Нет, — он сделал паузу. Такую долгую, что я успела сосчитать до пяти. — Тест.

— Какой тест?

— Вы узнаете, — он развернулся и ушёл в кабинет, не добавив ни слова.

А я осталась стоять посреди зала, под взглядами камер, которые смотрели отовсюду — сверху, с боков, даже из-под столов, и чувствовала, как моё тело снова меня предает.

Пульс — сто десять.

Дыхание — слишком частое, как у загнанной лошади.

Пальцы — мелкая дрожь, которую невозможно скрыть, сколько ни сжимай кулаки.

— Отлично, — прошептала я, глядя в камеру. — Просто отлично. Вы меня сделали, да? Система? Эйдан? Все вместе?

Камера моргнула красным. Неодобрительно. Или насмешливо. Я уже не различала.

Тест начался в 10:00.

Меня привели в комнату. Белую. Пустую. Стерильную — такую белую, что глазам становилось больно. Два стула — металлических, холодных, с подлокотниками, на которых виднелись потёртости. И стекло во всю стену.

За стеклом — наблюдатели. Четверо. В чёрном. С планшетами в руках. Они не смотрели на меня — они смотрели сквозь меня. Фиксировали. Оценивали. Ждали.

Передо мной большой черный монитор. С надписью «Загрузка данных» и бегающей полоской, которая двигалась слишком медленно, как будто система намеренно затягивала время, чтобы я успела надышаться страхом.

Экран мигнул. Надпись сменилась.

На мониторе — два лица.

Участник 009. И участник 012.

009 выглядел хуже, чем вчера. Лицо — серое, как пепел. Глаза — пустые, но не спокойные — в них застыл тот особенный ужас, который бывает у людей, которые уже ничего не боятся, потому что худшее уже случилось. Он сидел, ссутулившись, руки — на коленях, пальцы — переплетены, костяшки — белые.

После теста с выбором я думала, что система возненавидит меня.

Она сделала хуже.

Она начала меня игнорировать.

Не штрафы. Не тесты. Не провокации. Не холодные голоса из динамиков, перечисляющие нарушения. Просто — тишина. Глубокая, тягучая, как смола, в которой тонешь медленно и не можешь крикнуть.

Камеры смотрели — их красные огоньки горели, как глаза белых мышей, — но не фиксировали. Я проверяла. Специально делала то, за что раньше получала выговоры: слишком громко говорила, слишком быстро ходила, слишком долго смотрела на наблюдательское стекло.

Ничего.

Координаторы в сером проходили мимо, не поднимая голов. Раньше они хотя бы косились — с подозрением, с любопытством, с той особенной пустотой, которая была хуже осуждения. Теперь они смотрели сквозь меня. Как сквозь стекло. Как сквозь воздух.

Даже механический голос замолчал. Объявлял только смену секторов — сухо, коротко, без обычных комментариев, без оценок. Ни «нарушение зафиксировано», ни «бонусный фонд уменьшен», ни даже привычного «ваш статус: переменная».