— Я выполняю свою работу, — ответил он.

— Твоя работа — мучить меня молчанием? — мой голос сорвался на полуслове. Я не ожидала этого. Не хотела показывать, как сильно меня задевает его холодность.

— Моя работа — наблюдать, — он сделал паузу. Такую долгую, что я успела представить, как он сидит в своём кабинете, смотрит на монитор и решает, стоит ли говорить следующие слова. — А не участвовать.

Я хотела сказать что-то острое. Как обычно. Как всегда. Что-нибудь про «контроль — это тоже участие» или «ты уже участвуешь, просто притворяешься, что нет».

Не смогла.

Потому что он был прав. Участие стоило ему допуска. Участие могло стоить ему всего. Его понизили. Его штрафовали. Его отстраняли. А следующее нарушение — и его заменят. Навсегда.

— Ты боишься, — сказала я.

— Да, — сказал он. — Впервые в жизни. И это делает меня осторожным.

— А меня — нет, — я отключилась.

Экран мигнул. И погас.

Мы не разговаривали три дня.

На двадцать первый день система сбоила с утра.

Лифт не ехал — я простояла в кабине пять минут, прежде чем двери со скрежетом разъехались. Они не открывались — пришлось дёргать ручку, хотя на ней висела табличка «Автоматический режим». Свет мигал — то включался, то выключался, оставляя меня в темноте на несколько секунд. Три секунды темноты. Три секунды, чтобы представить всё самое страшное. Или самое желанное.

— Опять, — сказала я камере, которая моргала красным в такт миганию ламп. — У вас там всё в порядке? Может, перезагрузить? Выключить и включить?

Камера не ответила.

Но в коридоре, куда я наконец вышла, было пусто.

Совсем. Ни координаторов в сером, которые обычно сновали туда-сюда с планшетами. Ни участников в бежевом, которые сидели на своих местах, опустив головы. Ни наблюдателей за стеклом, которые листали отчёты.

Даже 002 исчез. Его гладкое лицо, прозрачные глаза и костюм, пришитый к телу, — всё исчезло. Только камеры. Красные огоньки. И тишина.

— Есть кто живой? — крикнула я. Голос прозвучал глухо, неестественно громко в этом мёртвом пространстве.

Тишина.

— Ваш маршрут изменён, — сказал механический голос из динамика над головой. Он звучал странно — с помехами, шипением, как старое радио, которое поймало чужую волну. — Следуйте в сектор куратора. Немедленно.

— А что случилось? — спросила я.

— Сбой системы. Блокировка секторов. Вы находитесь в зоне временной изоляции.

— Опять? — я усмехнулась. Усмешка вышла нервной, почти истеричной. — Это становится традицией. Может, сделаете мне постоянную карточку?

Голос не ответил.

Я пошла в кабинет куратора. Не потому, что хотела. А потому, что если не пойду — они придут за мной. А теперь я знала: «они» — это не только система. Не только алгоритмы. Не только механический голос.

«Они» — это 002. Который смотрит. Который ждёт. Который хочет, чтобы мы ошиблись.

Кабинет куратора встретил меня темнотой.

Свет не горел. Мониторы погасли. Только красный огонёк камеры привычно мигал в углу. Как тот самый глаз, который смотрел на нас в комнате без камер. Который всё видел. Который записывал.

Он сидел за столом. Без планшета. Без бумаг. С закрытыми глазами.

В темноте его лицо выглядело иначе. Острые скулы отбрасывали тени на впалые щёки. Линия челюсти казалась вырезанной из камня. А ресницы — длинные, тёмные — лежали на бледной коже.

Он выглядел уставшим. Не просто «не выспался» — сломленным. Как будто две недели идеального кураторства стоили ему больше, чем минуты нарушений.

— Ты сжала кулаки, — он открыл глаза. В темноте они казались почти чёрными — бездонными, как та самая комната без окон. — Твои зрачки расширены. Дыхание — поверхностное. Ты паникуешь. Но ни за что не признаешься.

— Откуда ты знаешь, даже не глядя? — спросила я.

— Я тебя изучил, — он повернул голову в мою сторону. — Каждый сантиметр. Каждую реакцию. Каждую ложь. Каждый раз, когда ты врёшь, твой пульс подскакивает на пять ударов. Каждый раз, когда ты боишься, ты сжимаешь левый кулак сильнее правого.

Я замерла.

— Ты говоришь это как куратор? — спросила я тихо.

— Нет, — он встал. Движения были плавными, но я заметила, как напряглись его плечи. — Как человек, который не спит ночами, потому что видит твое лицо. Даже с закрытыми глазами.

— А как куратор ты что скажешь?

— Как куратор, — он подошёл к стеклянной стене, провёл пальцем по холодной поверхности, — я скажу, что система заблокирована. Нас здесь двое. Остальные сектора изолированы.

— Надолго?

— Не знаю, — он повернулся ко мне. — Может, на час. Может, на день.

— А если на день? — спросила я. — Что мы будем делать?

Он посмотрел на меня. Долго. Так долго, что я перестала дышать. Так долго, что камера в углу, кажется, забыла мигать.

— Ждать, — сказал он. — И не нарушать правила.

После вчерашнего я не спала.

Не потому, что боялась. И не потому, что ждала. А потому, что в голове застряла одна мысль, которую я не могла выкинуть:

«Он знал. С самого начала. Что я не случайность. Что меня выбрали. Но почему?»

Я перебирала в памяти каждое слово, каждый взгляд, каждое касание. Всё, что он говорил, всё, что скрывал. И чем больше я думала, тем больше понимала: правда где-то здесь. В системе. В документах. В файлах, которые она прячет от меня.

— Ты должна их найти, — сказала я себе в зеркало. — Даже если это разрушит всё.

Отражение кивнуло. Оно было согласно. Оно тоже устало от неопределённости.

В системе меня встретила тишина.

Не та — мёртвая, после сбоя. А новая. Настороженная. Как будто система знала, что сегодня я пришла не просто работать.

Я села на своё место. Экран засветился синим. Надпись: «Доброе утро, переменная 014. Ваш куратор: 001. Заданий на сегодня: 3».

— Задания подождут, — прошептала я.

Я открыла меню. Потом подменю. Потом ещё одно. Там, где хранились отчеты, протоколы, данные.

Доступ был закрыт.

— Конечно, — сказала я экрану. — Ты же не хочешь, чтобы я знала правду.

Экран не ответил. Но в углу мигнула красная кнопка — не та, что для связи с куратором, а другая. Маленькая. Почти незаметная. С надписью: «Архив».

Я нажала.

Экран погас. На секунду. На две. Потом загорелся снова. Но теперь на нём был не мой рабочий стол. А список файлов — даты, имена. Гриф «Секретно».

— Что это? — прошептала я.

Я открыла первый файл.

«Проект „Система“. Экспериментальная модель наблюдения за поведением человека в условиях искусственного давления. Участники: 47 человек. Статус: активен».

Я пролистала дальше.

«Уровни доступа: А — наблюдение, Б — тестирование, В — изоляция. Уровень Г — переработка. Перевод на уровень Г означает полную деактивацию участника».

— Деактивацию, — прочитала я вслух. — Не увольнение. Не перевод. Деактивацию.

У меня похолодели пальцы.

Я открыла следующий файл.

«Участник 007. Статус: переведён на уровень Г. Причина: нарушение протокола №4 (несанкционированная коммуникация). Прогноз возвращения: отрицательный».

— Его нет, — сказала я. — Его просто... стерли.

Я закрыла файл. Открыла следующий.

«Участник 009. Статус: активен. Прогноз подчинения: низкий. Рекомендация: усилить контроль».

— Они знают, — прошептала я. — Они всё знают. Кто сломается, кто нет. Кто останется, кого сотрут.

Я пролистывала дальше. Страницы мелькали перед глазами — имена, даты, протоколы, наказания. Система, которая не просто наблюдала. Система, которая управляла. Решала. Уничтожала.

И вдруг я увидела.

Моё имя.

«Переменная 014. Анна. Дата отбора: за 6 месяцев до собеседования. Основание: высокий уровень стрессоустойчивости, финансовые трудности, отсутствие социальной поддержки. Прогноз: нестандартная реакция на систему. Статус: аномалия».