Боль пришла следом — пульсирующая от затылка до кончиков пальцев. Я понял с ясностью, что моё тело методично превращали в кусок отбитого мяса. Сломанные рёбра скрежетали при вдохе, спина горела огнём содранной кожи. Странно было то, что я не помнил ударов. Ни прикосновения кнута, ни секунды этой мясницкой работы, которую судя по всему провела Игла с моим телом пока я была в отключке.

Будто кто-то заботливо вырезал этот кусок времени из моей памяти, оставив только физические последствия.

Сквозь звон в ушах начал пробиваться голос, что был тихим и сбивчивым. Совершенно неузнаваемым. В нём не осталось той садистской тягучести, с которой Ржавая Игла обещала мне долгую ночь. Теперь она шипела прерывисто. Интонации отчаянные, жалкие, как у ребёнка, у которого отобрали любимую игрушку.

— Как ты это с-с-сделал, — бормотала она. В тишине Утробы шёпот казался невыносимо громким. — Как ты пос-с-смел. Прос-с-сто уш-ш-шел. Взял и пус-с-стым стал. С-с-собака. Племенной выродок. Как⁈

Я медленно разлепил склеенные кровью веки.

Зрение фокусировалось рывками. Из полумрака, освещённого пламенем факела, выхватывалась фигура. Она сидела передо мной на коленях. Я смотрел на неё иначе. Призма древнего восприятия, принесённая из белых пустот Аш-Рааха, ещё не выветрилась из разума. Сквозь неё я уже не видел жуткую костлявую женщину с ожерельем из зубов. Передо мной было нечто бесконечно трагичное — ослеплённая отрубленная половина былого целого, которая в своей слепоте научилась лишь причинять боль, даже не понимая, по чему на самом деле так отчаянно тоскует её выжженное нутро.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ: Интеграция реликтового массива данных инициирована.]

[Статус: Воля носителя сохранена. Внимание: объём интегрируемого знания критически превышает текущую ментальную ёмкость оболочки.]

[Прогноз: Высокая вероятность острых мигреней и кратковременной диссоциации личности. Для завершения адаптации настоятельно рекомендовано использование алкалоидных расширителей (Отвар спорыш-камня) во избежание нейронного коллапса.]

Строчки растаяли в воздухе, оставив после себя давящий гул в висках. Сквозь подступающую мигрень пробивалось неожиданное чувство. Я смотрел на Иглу и испытывал к ней глубокое сострадание. Удивляясь сам себе. Человек, которого только что забивали до полусмерти, не должен жалеть своего палача.

Игла словно почуяла перемену в моём дыхании. Замерла и подняла голову.

Её кошачьи глаза были безумными. Зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. По впалым щекам текли слёзы. Это не был плач в привычном смысле. Лицо не искажалось горем, губы оставались сжаты. Но крупные капли катились из глаз непрерывным потоком. Словно её нервная система билась в неуправляемом срыве, не сумев переварить, что идеальный механизм ломки вдруг дал сбой.

— Как ты с-с-смог себя отключить? — прошипела она. Брезгливо размазала влагу по щеке ладонью, испачканной в моей крови. Кнут лежал у её коленей. — Тебя здес-с-сь не было. Глаза открыты, а внутри никого. С-с-сбежал от боли. Как⁈

Я молчал, глядя на неё сквозь пелену слабости. В моём молчании не было вызова, лишь спокойное присутствие древнего понимания, которое ещё удерживалось в голове.

— Отвечай! — вдруг взвизгнула она. Голос сорвался на хриплый фальцет. Мышцы на её лицу задёргались в тике. Огромная страшная женщина, годами державшая в ужасе сотни людей и зверей, рассыпалась у меня на глазах, превращалась в потерянное существо.

Она медленно поднялась на ноги. Пальцы судорожно сжались, нащупывая рукоять валяющегося на камнях кнута. Бессилие, сквозящее в каждом её движении, по ощущениям делало её только опаснее. Загнанная в угол, потерявшая контроль над собственным ремеслом, сейчас она была способна на все, а именно на тупое уничтожение.

— Ты унизил меня, — прошептала она. В её руках хрустнула кожаная оплётка. — Выжег моё ис-с-скусство. Раз так, мне ничего не ос-с-стается, кроме как превратить твоё мясо в с-с-слизь прямо сейчас-с-с. До с-с-смерти. До конца.

И в этот момент, глядя на её перекошенное лицо, я разомкнул треснувшие губы. Имя вылилось наружу само, поднявшись со дна памяти Аш-Рааха. Из глубокого колодца, где хранились истинные имена всех Цельных и их отделённых частей.

— Шаш-Шерра, — хрипло выдохнул я.

Я не узнал своего голоса, потому что он зазвучал двойным эхом, отдаваясь вибрацией в полу.

Игла дёрнулась. Будто я с размаху ударил её хлыстом по лицу. Рука с зажатым оружием повисла вдоль туловища. Бледные глаза безумно забегали по мне. Мне казалось что она пыталась найти в прикованном к кольцу куске мяса то, что только что произнесло это вшитое в основу мироздания сочетание звуков. Её сознание готово было отключиться в нервном припадке.

— Что. Что ты с-с-сказал? — выдохнула она. Попятившись назад.

— Шаш-Шерра, — повторил я. Древнее сознание говорило моими губами, сминая человеческую волю. — Ты забыл себя. Ты забыл.

Игла оцепенела, втягивая воздух. В её глазах билось что-то тёмное, неведомое ей самой. Какое-то глубинное узнавание, прорывающееся сквозь сотни поколений слепоты и жестокости.

— Ты как та снежинка, — продолжил я. Слова лились, подобно вековому ручью, обтачивающему камни. — Что летит в метели и слепо проклинает другие снежинки, мня себя отдельной и великой. Полная гордости и злобы, эта снежинка кружит в вихре до тех пор, пока не падает в сугроб и не начинает таять, смешиваясь с остальными. И не вспоминает вдруг, что всегда была просто водой.

Паника ударила меня изнутри, как только я произнёс это. Я понял, что стремительно теряю свою идентичность. Мой голос, голос сергея обычного зоопсихолога, метался в черепной коробке, крича о том, что я схожу с ума и чужая память переписывает моё «Я», стирая границы между мной и тем существом. Липкий ужас перед потерей себя начал заполнять разум.

Страх потерять себя.

И тут же сквозь ужас прорвалась ослепительная мысль: вот почему главное, что нужно отпустить в этом мире, — это страх. Страх перед смертью и растворением. Стоит перестать цепляться за свою иллюзорную отдельность, потерять себя — и ты по-настоящему соединяешься с тем, чем был всегда.

Эта мысль была настолько огромной и нелепой в своей простоте на фоне моих изломанных рёбер, ошейника и стоящей передо мной сумасшедшей садистки, что у меня в груди что-то булькнуло. Хрип перешёл в смех. Он раздирал лёгкие болью, но я уже не мог остановиться. Смеялся над абсурдностью этой сцены и над жалкими потугами Клана удержать в цепях то, что было единым изначально.

Игла смотрела на меня потерянно. Её губы задрожали, а затем невидимая струна внутри неё окончательно лопнула. Она издала каркающий звук и осела на камень, присоединившись к моему смеху своим истеричным хохотом.

Мы смеялись вдвоём. Эхо металось под сводами Каменной Утробы, мешаясь со звуком падающих капель. Окованная железом дверь в конце туннеля с визгом пошла в сторону. Внутрь хлынул свет факелов и чьи-то торопливые шаги.

В пещеру, тяжело дыша и опираясь рукой о стену, ввалился Пепельник.

Его вечная собранность исчезла без следа. Железная Рука был бледен как полотно. Серая кожа приобрела землистый оттенок. Под красными глазами залегли чёрные тени. Он судорожно сглотнул, обводя безумным взглядом пространство: меня, прикованного и хохочущего сквозь кровь, и Иглу, что сидела на камнях в луже собственных слёз и вторила мне диким смехом. Ему явно было дурно от этого вида, но он словно стараясь не замечать происходящего промолвил:

— Он знает, — хрипло сказал Пепельник. Голос сорвался, эхом отразившись от стен. Он смотрел на меня так, будто я был ожившим проклятием. В расширенных зрачках отражался ужас, что ещё недавно сковывал меня. — Этот Повелитель, отец ублюдка. Он знает, что тот здесь. Игла. Она знает.

Я перестал смеяться. Внутри появилась ясность того что происходит. Там, наверху Владыка Бурь по всей видимости опустил когти на камни перед лагерем. И сквозь резонанс, прошивающий землю, отец нащупал нить своего трижды отвергнутого сына.