— Вот она, — сказал я вслух, и голос мой ветер тут же унёс. — Кар-Рох, вот она.

По Нити прошло тёплое.

За круглой вершиной начинался спуск, и вот тут я впервые за ночь по-настоящему увидел, куда мы летим. Хребты обрывались, уходили ступенями вниз, всё ниже и ниже, и там, где они кончались, лежала Пелена.

Я видел её много раз. Жил рядом с ней месяцами, купался в ней, дышал ею до кашля с серым пеплом, чуть не остался в ней навсегда. Но с высоты, сверху, на сером рассвете, она выглядела иначе. Ровное поле от края до края, до самого горизонта, чуть светящееся изнутри лиловым. Она лежала спокойно. Вершины стояли в ней, как валуны в тумане, и по этим торчащим макушкам можно было угадать, где раньше шла земля.

Океан. Самое близкое слово, какое у меня нашлось. Океан, который однажды поднялся и больше не ушёл, и люди живут на том, что из него ещё торчит.

Сверху делалось понятно то, чего не понять снизу: этого мира почти не осталось. Всё, за что тут воюют, — камни и Гранёное Поле, доли соли, места у кладок, право первого крыла, — всё это лежит на нескольких хребтах над водой. И вода продолжает прибывать. Медленно, метр за три-четыре года, но никто её ещё не остановил.

Кар-Рох пошёл вниз, и меня прижало к его спине.

Мы снижались долго, широкими кругами, потому что резко падать он не стал, берёг и себя, и меня. С каждым витком воздух густел и теплел, а горечь в нём делалась внятной. Сначала едва-едва, как запах золы от давно потухшего костра. Потом плотнее. Потом я почувствовал её на языке.

Странное дело: у меня от этой горечи разжались плечи. В Клане нас гоняли в Пелену и вытаскивали из неё по гонгу, там за один лишний вдох можно было остаться лежать, а всё равно тело помнило это место как своё. Я даже вдохнул поглубже, проверяя, и лёгкие приняли воздух без возражений. Уплотнились они за эти месяцы не зря.

Кромку я увидел раньше, чем заросли.

Она шла узкой полосой между камнем и мутью, местами шириной шагов в десять, местами уже. Мгла подходила к ней вплотную и лежала под самым обрывом, как вода под причалом. И в двух местах сверху, со склона, спускались тёмные извилистые полосы: там талая вода промыла себе дорогу в породе и уходила прямо вниз, в муть.

Две водяные трещины.

— Нашли, — сказал я.

Слово вышло сиплым и коротким. Я разжал пальцы на костяных выступах, впервые за всю ночь по-настоящему разжал, и они не сразу разогнулись, будто их кто-то держал снаружи.

Кар-Рох потянул носом. По Нити пришёл запах — его запах, драконий, разложенный на составляющие, где горечь Пелены была только основой, а поверх неё шло что-то отдельное, сырое и живое. Он видно тоже знал этот запах. Он его узнал.

Живой корень.

Садился Кар-Рох осторожно, будто нёс полную чашу. Прошёл над кромкой низко, приглядываясь, выбрал место подальше от обрыва, у самого камня, и там опустился на задние лапы, пробежал пару шагов и сложил крылья. Я сполз с него сам, придерживаясь за пластины, и постоял, пока мир не перестал качаться.

Ноги плохо, но держали.

Под сапогами лежал мокрый серый камень, весь в мелких лужицах, и от этих лужиц шёл пар. Вода тут не замерзала — Пелена грела, или что-то в ней грело, я так до конца и не разобрался в этом за все месяцы. Шагах в двадцати начинался обрыв, и за ним стояла муть, тяжёлая, ровная, чуть колышущаяся. Сверху на неё падал рассвет и ничего в ней не освещал.

Заросли пошли от самой трещины.

Я присел на корточки и сперва просто смотрел. Мглокорень рос низкими кустиками, растопыренными, с толстыми тёмными стеблями и мелким жёстким листом, который на ощупь походил на кожу. Он лез из трещин в породе там, где сочилась вода, и чем ближе к обрыву, тем гуще. У самого края кусты стояли почти сплошняком, и оттуда тянуло сильнее всего.

Ну вот. Я вспомнил все что знал и видел про корни. Сам ведь уже срезал и спорыш, и Мглокорень тоже доводилось пару раз брать. Причем один раз я помню мне попался предшественник или как-то так. Корень без силы, не напитанный Пеленой. Но здесь нужно было подойти основательнее. Система тоже вывела свои данные в тот же момент: живой корень берут снизу, где муть его вылежала, а тот, что наверху по расщелинам, — это предшественник, он пустой, в нём силы как в сухой щепке. Я увидел на срезе разницу. Живой на срезе лиловый, с прожилками, влажный. Предшественник белесый и рыхлый.

И только тут я сообразил, что мне не во что это складывать.

Вот так. Ночью я собрал себя, родовик, кресало и трут, влез на дракона и полетел спасать младшего, а про самую простую вещь не подумал. В Клане за такое бы меня высмеяли при всех, и правильно бы сделали. Корзины у сборщиков, между прочим, не для красоты приторочены.

Я посидел, подумал. Ссыпать в снег и потом набивать за пазуху — половину растеряю по дороге, а вторую половину раздавлю собой. Можно, конечно, попробовать увязать в узел из чего-нибудь, только чего-нибудь у меня и не было.

Кроме куртки.

Я стянул её через голову, вывернул и завязал рукава между собой тугим узлом у горловины. Получился кривой мешок, широкий снизу, с дыркой сбоку, которую пришлось прихватить лямкой от ножен. Не красота, само собой. Зато держит.

Здесь у самой мути, воздух стоял тёплый и влажный, и в одной поддёвке мне было почти сносно. Пелена грела. Или что-то в ней грело, я за все месяцы в Клане так до конца и не разобрался, откуда на кромке берётся это душное тепло, когда наверху камень трескается от мороза.

Я достал нож.

Старый клановый нож, которым я срезал спорыш-камень, потрошил брикеты и один раз чинил ремень, — с перемотанной рукоятью, с выщербиной у самого острия. В Клане такая полоска железа считалась богатством, и я до сих пор относился к ней как к богатству, хотя в родовом доме таких в мешке лежало десятка два.

Первый куст я подрезал неправильно.

Взял слишком высоко, у выхода стебля, и корень потянулся за ножом вместе с породной крошкой, обломился, оставив половину в трещине. Я посидел над обломком, подержал его на ладони. Срез вышел хороший, лиловый, влажный — значит, с растением всё в порядке, руки только отвыкли или, честнее сказать, эти руки никогда и не умели, а умели другие, в другой жизни, и та память сидела во мне, как сидит умение ездить верхом после двадцати лет без седла.

Я примерился ещё раз и пошёл глубже, забирая ножом под самое основание, где корень уходил в щель. Подцепил, качнул, вытянул. Вышел целиком, длинный, в полторы ладони, с землёй на боку.

Вот так.

Дальше пошло легче. Я нашёл ритм: подрезать, качнуть, вытащить, обстучать о колено, в куртку. На одном кусте по два-три корня, иногда четыре, если разросся. Между кустами перебираться на корточках, чтобы не вставать лишний раз, потому что каждое вставание отдавалось в спине. Куртка понемногу тяжелела, и я, надо сказать, получал от этого удовольствие, которого давно не помнил. Простая работа руками. Видимый результат. Никаких камней на столе, никаких вопросов при людях, никого, кто станет разбирать, что у тебя в крови завелось.

Кар-Рох лёг подальше от обрыва, у стены, и морду положил на лапы отвернувшись. Я поглядывал на него между кустами. Пелена ему была ни к чему и, похоже, порядком не нравилась: он раз или два переступил, устраиваясь так, чтобы тянуло мимо, и коротко фыркнул, сбрасывая с ноздрей эту горечь. Теневым тут раздолье, Сухарь бы сейчас ходил по кромке кругами и пил бы воздух, как пьют из ручья. А каменному от мути только сырость в сочленениях. Ну, он лежал и терпел. Устал, чего уж там. Ночь у нас вышла не самая лёгкая.

— Ты лежи, — сказал я ему. — Лежи, лежи. Я тут долго.

Он повёл ухом и не открыл глаз.

Я прикинул на ощупь, сколько набралось. Считать точно не выходило, корни лежали внавалку, но по весу и по тому, как осела куртка, было десятка полтора. Может, ближе к двум.

Дед посылал звено за семью десятками. Семьдесят — это три всадника, корзины, целый день работы и люди, которые в этом понимают. Я один, без корзины, в рубахе и с ножом, и руки у меня отваливаются уже сейчас. Значит, надо честно решить, сколько я отсюда увезу, и не врать себе.