Два десятка. Ну, два с небольшим, если пойдёт хорошо. Это малому недели на две-три. За полторы недели дед успеет послать нормальных людей, теперь-то успеет надеюсь.

Остальное потом.

Хотя нормальное звено уже посылали. Один вернулся без памяти, двое сели на карниз, и где они теперь, не знает никто.

Я отогнал эту мысль и подрезал следующий куст.

Солнце наконец добралось до вершин за спиной. Я заметил это по тени: моя собственная тень легла на камень длинная, тонкая, с горбом от мешка. Зубцы наверху загорелись рыжим, и рыжее это сползало по склонам вниз медленно и лениво. Внизу, над мутью, ничего не менялось. Свет в неё входил и пропадал.

Я поймал себя на том, что напеваю.

Без слов, себе под нос, какую-то ерунду, которую пел ещё в прошлой жизни, когда чистил вольеры по утрам. Мотив без начала и конца, из тех, что цепляются и держатся годами. Смешно, вообще-то. Сижу на краю мира, над лиловым океаном, режу ножом растение, которого в моей прошлой жизни не существовало, и мурлычу песенку из радиоприёмника, который сгнил в другом мире лет двадцать назад.

Надо же.

И, кстати, мне было хорошо. Вот это меня и удивило больше всего. Спина ныла, сердце иногда спотыкалось, дом за спиной стоял на ушах и наверняка готовил мне такой разбор, после которого Совет покажется отдыхом, — а мне было хорошо. Работа шла. Куртка тяжелела. Сухарь получит своё. Всё складывалось.

Три тяжёлых толчка ударили изнутри.

Я даже не понял сперва, что произошло. Как будто кто-то стоял за спиной и постучал мне костяшками в грудину, только изнутри, из-под самых рёбер, там, где лежал холодный ком. Раз. Пауза. Два. Пауза. Три.

Нож выпал из пальцев.

Четвёртый пошёл — и оборвался. Я его почти услышал, вот что было хуже всего. Он начался, потянулся и просто кончился на середине, как кончается слово, когда человеку зажимают рот.

Серые жилы налились холодом разом, все сразу, от запястий до ключицы, и за ухом тоже, и холод этот пошёл внутрь тонкой струной, знакомой мне до тошноты. Точно так же он уходил к сердцу вчера вечером, когда чужой грозовой сунул нос мне в ладонь.

Я стоял на коленях между кустами и не шевелился.

[ОБНАРУЖЕН РЕЗОНАНСНЫЙ ОТКЛИК]

[Источник: остаточный резонансный субстрат оператора]

[Ритмический рисунок: совпадение 96%]

[Направление: НЕ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ / ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО НИЖЕ УРОВНЯ КРОМКИ]

[Расстояние: НЕ ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ]

[Характер воздействия: ТРАНЗИТНЫЙ]

[Оператор конечной точкой воздействия НЕ ЯВЛЯЕТСЯ]

Ниже уровня кромки.

Я медленно повернул голову к обрыву. Кар-Рох уже стоял. Когда он успел встать, я не заметил, и это само по себе говорило, насколько я провалился внутрь себя. Он стоял у самого края, пригнув шею, гребень поднят, и смотрел в муть. Из глотки у него шёл низкий рокот, от которого мелкие лужицы на камне подрагивали.

Пелена под трещинами поднялась — уровень её ушёл вверх, насколько точно сказать не берусь, но на глаз ощутимо, постоял так и опустился обратно. Как поднимается грудь у спящего.

У меня по спине прошло такое, чему я не сразу нашёл название. Это был не тот страх, который я знал по Мгле, когда тебя давит шёпот и тянет лечь. И на морок не похоже — морок лезет в голову, показывает тебе твоё, а тут в голову ничего не лезло. Тут просто стучали. Терпеливо, ровно, с одинаковыми промежутками, три и обрыв, три и обрыв.

Считает как будто кто-то, подумал я. Оно отсчитывало что-то своё, словно ждало ответа на этот счёт, ответа не получало и начинало заново.

Третий заход пришёл тяжелее прежних, и вместе с ним я кое-что увидел.

Трудно объяснить, что именно — похоже на то, как в темноте чувствуешь протянутую мимо тебя руку, которая шарит по полке. Холод вошёл в меня через запястье, прошёл к сердцу — и там не остался. Он потянулся дальше, сквозь меня, туда, где у меня из груди уходила третья нить. Слабая сейчас и длинная, уходящая на юг через все хребты, к теплому пятну под крылом Шаэ-Рааха.

И по этой нити оно пошло.

Я сидел на коленях между кустами и чувствовал, как чужой холод тянется вдоль неё, дальше и дальше, до самого края, где нить истончалась и терялась от расстояния. Там был Сухарь, он лежал на своём уступе и спал, только слишком далеко, чтобы его можно было достать с этой кромки. И чужой холод, дойдя до конца и ничего там не найдя, отпустил вдруг, как отпускают вещь, которая оказалась не той.

Четвёртый толчок начался и оборвался на половине. Стук стал тише. Потом повторился ещё раз, совсем вяло и отпустило совсем.

Холод остался лежать в жилах, тяжёлый, но уже не живой.

Я сел на мокрый камень и долго не шевелился.

Значит, так. Жилы у меня от переноса, перенос я делал для Сухаря, и во время переноса кто-то далёкий повернул на меня голову. Пряха потом сказала, что тишина идёт на мой канал, и я её слова понял по-своему: раз идёт на канал, значит, хочет того, кто канал открыл. Все эти дни я и переживал за себя.

А оно прошло по мне насквозь, так же, как проходил резонанс пустоты от Шаата ко второму зверю. Ты не источник, ты труба, говорила тогда Пряха, и я с ней согласился, потому что так оно и было. С одного конца что-то стучит, на другом конце спит подросток, чьё поле не по росту. Пряха его с первого раза назвала звучащим, как Владыка при теле мальчишки, и сказала ещё, что рано или поздно спросит тот, кого интересует не человек.

Хотя нет. Погоди.

Я проверил себя ещё раз, потому что такие выводы легко собираются из страха, а потом оказываются чепухой. Может быть, я просто думал о малом всю дорогу, думал, пока резал корень именно для него, и сам подсунул себе эту нить в тот момент, когда меня накрыло. С мороками Мглы так и работает: она берёт то, что у тебя и так сверху лежит.

Только морок не уходит так. Морок давит и тянет к себе, ему нужен ты. А это стукнуло три раза, прошло сквозь и потеряло ко мне всякий интерес, как только выяснилось, что нужного на другом конце не достать. Я много лет смотрел, как зверь теряет интерес к пустой миске. Это выглядело ровно так же.

Значит, всё-таки не меня.

В груди стало холодно и пусто, гораздо холоднее, чем от самих жил. Потому что сейчас расстояние спасало, а к полудню я собирался это расстояние сократить до нуля — привезти себя и свои жилы прямо туда, где он лежит.

Сухарь спал на уступе Громового Очага, под крылом Шаэ-Рааха, ослабевший, с уходящим запасом, и ничего об этом не знал.

— Так, — сказал я вслух. — Ладно.

Голос вышел чужим. Я упёрся ладонями в камень и попробовал встать.

Мир качнулся и пошёл вбок. Я успел перехватиться за куст мглокорня, куст выдрался с корнем, и я сел обратно, теперь уже основательно, привалившись плечом к камню. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом застучало часто и мелко, как стучит у загнанной птицы, и в глазах поплыли тёмные пятна.

Родовик.

Я полез за пазуху. Второй пучок лежал там, где я его оставил, тёплый от тела, и от него пахло горькой корой. Только огня у меня не было. Кресало осталось в кармане, трут я истратил во дворе почти весь, а тот огрызок, что уцелел, надо было ещё поджечь на ветру, ладонями, которые сейчас плохо держали даже нож.

Я всё-таки попробовал. Достал кресало, зажал в кулаке, нашарил кремень. Первый удар прошёл мимо. На втором пальцы разжались сами, и кремень покатился по мокрому камню в лужу.

Ну и всё.

Я посидел, привалившись к скале, и подышал: короткий вдох носом, пауза, длинный выдох ртом. Через несколько кругов сердце перестало частить, хотя ровным оно не стало. Тёмные пятна отступили по краям, оставив середину.

Кар-Рох подошёл и ткнулся мне в плечо мордой. Толкнул раз, другой. Он был горячий, от него шёл пар, и я прислонился к этому теплу лбом.

— Сейчас, — сказал я ему. — Сейчас, дай минуту. Я встану.

По Нити пришла тревога вперемешку с тем густым недовольством, которое я у него уже научился отличать от злости. Он показал мне образ: я лежу, а он летит. Летит домой, со мной на спине.