— Ясень ему удобен. Род знает его с рождения. Скорлупа ответила. Один дракон, одна Нить. Вейр понимает такого наследника и сумеет вести с ним дела.

Теперь я понял, почему слова о Ясене так ударили.

Вейр, наверное, собирался спросить брата, похож ли я на прежнего Аррена. Ясень лгать не станет. Он скажет про чужой голос и другую походку. Скажет также про драконов и память дома, только первое люди услышат громче. После моего ухода свободное место окажется рядом. Удобный наследник уже жил под этой крышей, был связан с правильным грозовым и водил молодняк на Гранёное Поле.

— Я говорил о своей дороге, — сказал я и сам услышал, как упрямо и по-мальчишески это прозвучало. — Решение всё равно моё.

Айра начала собирать миски. Делала это спокойно, не глядя на меня.

— Вейр так и ходит, — проговорила она снова фразу, которую уже произносила тут, сливая остатки бульона в одну чашу. — Один шаг делает сам. Три следующих за него делают другие. Ты сегодня прошёл первый.

Лицо у меня загорелось. Так бывает, когда хлопнешь дверью и только потом замечаешь, что хлопнул ею на глазах у соседей, и соседи уже разносят по двору, что у вас в семье неладно. Хуже всего, что в этом хлопке я узнал знакомый голос. Тот самый мальчишка, который ночью кричал в ветер «к чёрту старших», опять успел раньше меня, а я не удержал его за рукав. Вроде бы взрослый человек, двадцать лет учил других не действовать на эмоциях.

Я посмотрел на Рэна.

Отец молчал. Лицо держал ровно, ладонь лежала на граните спокойно, и чем дольше я смотрел на эту ладонь, тем яснее мне казалось, что ему подходят оба исхода. Сухарь уходил в Гнездо — вместе со мной. Я покидал плато своей дорогой — отец мог сопровождать сына ради безопасности, а позже дорога всё равно свернула бы туда, где у Трона имелись закрытые уступы. В любом случае Громовой Очаг терял наследника, а отец получал сына под свою руку, со всеми тремя драконами в придачу. Может, я был к нему несправедлив конечно, но проверить это было нечем, а спрашивать при деде я не стал.

Собственное желание оказалось испачкано чужими расчётами. Уход теперь работал на Вейра. Если же я останусь, Вейр получит спор, способный разорвать семь очагов, и платить за него будут люди, чьи имена ещё не выбиты на стене за дедовым креслом.

Я опустил взгляд на первый камень.

Чёрный сланец лежал ближе к дедову месту. Семь борозд сходились к белой выемке, похожей на мутный глаз. Прошлой ночью дед сказал: первый внук понесёт сам.

Я протянул руку и взял его.

Камень оказался холоднее гранита. Края давно сгладили чужие ладони. Белый глаз смотрел вверх.

Рэн отодвинул миски и сел напротив меня.

В Гнезде он наверняка занимал такую позу перед учениками: спина прямая, ладони спокойно лежат на столе, расстояние вымерено так, чтобы человек видел лицо наставника и не мог спрятаться в стороне. Так у нас сидели экзаменаторы на устном: спрашивают одно, а смотрят, как ты держишься. Дед остался у очага. Молчун унёс посуду вместе с Айрой, хотя перед уходом задержался возле моей скамьи и положил пальцы мне на плечо. Камень я держал рядом с правой рукой.

— Вейр начнёт с крови, — произнёс Рэн. — Он не станет сразу говорить о Мгле. Сперва заставит тебя подтвердить право называться Громовым. Сядь ровно. Отвечай тому, кого слышишь, и помни, что Круг смотрит дольше, чем слушает.

Я выпрямился.

Рэн прикрыл глаза на мгновение. Когда открыл, голос изменился. Стал мягче, тягучее. Так говорил Вейр за этим же столом, перебирая пальцы и подводя человека к нужному ответу маленькими шагами.

— Назови кровь, по которой требуешь место у огня Громовых.

— Аррен, сын Рэна Громового Удара, внук старшего Громового Очага. Моя мать была признана под этой крышей, её имя хранится в доме.

Отец чуть качнул пальцем. Продолжаем, значит.

— Назови свидетельство, которое подтверждает, что ты вернулся тем же человеком, которого провели за камень предков.

Вопрос вышел тяжелее. Я заранее знал, что он будет.

— Громовой старший встретил меня в Ясной Степи и признал своей кровью. Кремень щупала моё сердце и разрешила войти под крышу. Я помню дом, людей и то, что случилось до ухода. Ясень подтвердит часть этой памяти.

— Часть, — повторил Рэн голосом Вейра. — Остальную он оспорит?

— Это спросите у Ясеня. Его слово принадлежит ему.

Отец открыл глаза шире и вернулся к себе.

— Хорошо. Не защищайся чужим ртом. На таком Вейр ловит легко: стоит тебе сказать за Ясеня, и он позовёт его подтвердить каждое слово. Теперь третье, и тут слушай внимательно. Вейр сошьёт две разные строки Песни в одну, про серый низ и про три тишины. По отдельности с ними можно спорить, а вместе они звучат как приговор.

Он прикрыл глаза, и голос снова стал тягучим.

— Песня Начала хранит правило для тех, кто возвращается с серого низа: «Муть наденет кожу, голос возьмёт из костей, память вылижет из крови. Трижды оставшийся без ответа да сойдёт со старшей тропы, ибо пустое место во главе ломает всё крыло». — эту часть он практически пропел. — Скорлупа оставила тебя без ответа. Голос твой изменился. Шаг изменился. Твой дед сам сказал при мне, что в Ясной Степи слышал в тебе два удара. По какому праву ты требуешь, чтобы Круг нарушил слово Первого Слышащего ради одного дома?

Я молчал. Про два удара дед говорил Вейру здесь, за этим столом, и отца тогда в Зале не было. Значит, дед потом рассказал ему сам. Или Вейр уже успел разнести это по соседям, и тогда завтра про мои два сердца будет знать весь Круг ещё до того, как я открою рот.

Спорить с самой Песней было глупо. Можно рассказать про трёх драконов, которые пришли следом по своей воле. Вейр ответит, что Мгла тоже умеет вести зверей. Можно сослаться на деда. Его слово уже оспорено камнем. Кремень скажет на Круге то, что щупала у меня под рёбрами, и что именно она скажет, я не знал. Меня она заставила пообещать не лгать в главном, а про себя ничего не обещала.

— Я не знаю, как на это ответить, — признал я. Признаваться было неприятно, как на том самом экзамене, когда билет вроде учил, а слова не идут.

Рэн вышел из роли. Подтянул к себе первый камень и провёл пальцем по белой выемке.

— Со словом не спорь, — сказал он. — Подними запись. Песнь записана?

Я посмотрел на деда.

Тот сидел возле огня, положив костяную руку на колено. Вопрос Рэна словно застал его врасплох.

— Записана, — ответил он после паузы. — В хранилище есть старые кожи. Пластины тоже, хотя Песня целиком на них не поместилась.

— Где именно?

— «Песни первого крыла».

Я вспомнил эту надпись. Ночью, когда я искал карту, она проплыла мимо в свете лампы, и я даже не замедлил шаг. Мне тогда нужны были дороги, а песни казались делом стариков.

Из боковой двери донёсся шорох. На пороге появилась Кремень.

Старая шаманка выглядела так, будто её собрали из корней и серой кожи, а потом забыли выпрямить. Длинные белые волосы тянулись по полу. Белые глаза смотрели мимо нас, однако шаг вёл её точно к огню.

— Кайр стучит, — сказала она, проходя в Зал. — Три. Четвёртый ему не даётся. Пальцы держу — в крови стучит. Кровь держу — под сердцем считает.

Я понял её так: руку Кайру прижать можно, только счёт от этого никуда не уходит, он прячется глубже. Под моим рукавом отозвалась прохлада, и я убрал левую руку со стола под край меха.

Она уселась возле бокового очага, протянула к теплу сухие руки и повернула голову к Рэну.

— Что ты там пел, столичный?

— Строку Песни Начала, — ответил отец.

— Пой ещё раз. Старуха глухая, когда ей выгодно.

Рэн повторил часть про три тишины и пустое место во главе. Кремень слушала, шевеля губами. На слове «сойдёт со старшей тропы» тихо хмыкнула.

— Вейр поёт коротко, — сказала она. — Ты за ним повторяешь. В старой коже строка длиннее. Я про это в вашем доме говорила, когда мальчик третью тишину получил. Мне ответили: старуха сказки мешает с обрядом.