Дед вздрогнул возле огня. Костяные пальцы стукнули по колену.

Память Аррена шевельнулась. Холодный день. Камень предков. Кремень держит его за запястье и бормочет про четвёртый раз. Дед тогда велел не пугать мальчика лишними надеждами. Или это случилось раньше, у скорлупы? Воспоминание приходило рваными краями, и я не стал додумывать.

— Какая строка? — спросил я.

Кремень повернула ко мне белое лицо.

— Вот и сходи прочитай. Глаза у тебя пока целые.

Дед поднялся. Несколько секунд стоял перед очагом, затем взял лампу с крюка.

— Идём, — сказал он.

Я поднялся следом не сразу. Из всего разговора я понял дай бог половину: какая строка, что именно старуха говорила в этом доме и почему у деда от этого стукнули пальцы по колену. Кремень, как обычно, бросила загадку и отвернулась к огню, а остальные, похоже, разгадали её с полуслова. Дед вздрогнул, отец замолчал, и между ними троими прошло что-то, для чего им не понадобилось ни одного слова. Я впервые так ясно почувствовал, что это семья. У них свои недоговорённые истории и песни, которые они слышали с детства, и понимают друг друга с полувзгляда, а я сижу за тем же столом и хлопаю глазами, как новенький на работе, которому забыли объяснить, кто с кем тут не разговаривает. Вроде свой, и всё равно лишний. Мысль была неприятная, и я её отложил. Дед уже стоял в дверях с лампой, а мне до зуда в пальцах хотелось увидеть, что там такое записано, из-за чего у старика дрогнула рука.

В хранилище рода я ночью пробирался один, ощупывая стены и стараясь не разбудить дом. Теперь дед сам открыл костяную дверь. Лампа в его руке осветила выжженное крыло над тремя уступами. Вошли мы вчетвером: дед, Рэн, Кремень и я.

Айра появилась в коридоре, увидела нас и молча принесла вторую лампу. Внутрь заходить не стала.

Кремень сразу направилась к каменному креслу возле дальней стены. Чьё оно, подсказала память мальчика: сюда садился дед, когда подолгу читал пластины, а маленький Аррен прятался за стойкой и ждал, когда тот задремлет. Шаманка села без спроса, подобрала волосы и положила их на колени.

— Мне ваш огонь без надобности, — сообщила она, когда дед поднял лампу повыше. — Давайте кожу.

Пауза вышла почти смешной. Дед посмотрел на старуху, потом на своё кресло и видимо решил не тратить остаток ночи на спор.

Раздел «Песни первого крыла» занимал две полки. Внизу стояли каменные пластины, каждая в отдельном пазу. Выше лежали свёрнутые кожи, стянутые ремешками. Некоторые потемнели настолько, что выглядели обугленными.

Дед передал лампу Рэну и снял длинный свиток. Ремень затвердел от возраста. Пришлось поддеть застёжку кончиком костяного пальца. Кожу развернули на низком столе. Запахло старым жиром и дымом.

Строки шли сверху вниз узкими рядами. Старая мова отличалась от той, которой пользовались сейчас. Знаки были знакомы памяти мальчика, только читать их получалось медленно. Рука знала направление раньше головы: палец сам находил начало и переходил к следующему выжженному слову. Смысл приходилось собирать по кускам.

Кремень запела.

Голос у неё был скрипучий, слабый, однако слова ложились в тот же ритм, что и знаки под моим пальцем. Я нашёл место о Первом Слышащем. Потом ту самую строку, которую Вейр произнёс за нашим столом, когда клал камень: кому держать край крыла, того скорлупа назовёт прежде людского голоса, а трижды оставшийся без ответа да сойдёт со старшей тропы. Смысл я и тогда понял, и сейчас он лёг в голове просто: будущего старшего рода выбирает дракон ещё в яйце, раньше, чем люди успеют за него сказать, а если яйцо трижды промолчало, наследнику надо уходить от старшинства. Именно так её и пели, когда провожали мальчика за камень. Кремень пела то же самое, слово в слово, а мой палец полз по коже вслед за её голосом.

На этом месте Вейр замолкал. Кремень тоже на миг притихла, а потом повела мотив дальше, тише и медленнее, будто вытаскивала слова из-под других.

А вот кожа на этом не кончалась. Под строкой о скорлупе, у самого нижнего края, шёл ещё один ряд знаков, мельче остальных и бледнее. Выжгли его слабее, может, торопились, а может, дописывала уже другая рука. К тому же именно за этот край свиток брали пальцами, когда разворачивали, и кожа там засалилась и потемнела почти до черноты. Если читать при очаге и не знать, что там что-то есть, эту строчку легко принять за потёртость. Я наклонился к ней почти вплотную, так что лампа в руке Рэна дохнула мне в щёку теплом.

Первый знак я узнал. Это было слово «слышать», только память мальчика подсказала, что в старой мове оно значило больше, чем услышать ушами. Так говорили о человеке, который слышит Поле, то есть умеет войти в Ясную Степь и остаться там собой. Следующие знаки разобрать не вышло: часть стёрлась, а часть была написана каким-то старым оборотом, которому мальчика, видно, не учили. Я водил пальцем туда-сюда, и каждый раз мысль соскальзывала на третьем знаке.

Система раскрылась поверх кожи.

[СОПОСТАВЛЕНИЕ ТЕКСТОВ]

[ВЕРСИЯ КРУГА — ВЕРСИЯ КОЖИ]

[РАСХОЖДЕНИЕ: 1 СТРОКА]

[ХАРАКТЕР РАСХОЖДЕНИЯ: УСЕЧЕНИЕ]

[ВОССТАНОВЛЕННЫЙ ФРАГМЕНТ:]

[…А КТО И В ТРЕТЬЮ ТИШИНУ СЛЫШИТ ПОЛЕ, ТОМУ ЧЕТВЁРТАЯ СКОРЛУПА И ПЯТАЯ, ЕСЛИ ПОЛЕ ЕГО УВИДИТ ПРИ СТАРШИХ…]

Я даже моргнул. До сих пор Система разбирала для меня зверей, их боль, страх и Нити, и мне в голову не приходило, что она возьмётся за старую кожу. Видимо, склеила то, что видели мои глаза, с тем, что помнил мальчик, и добрала стёртое по голосу Кремень. Спасибо, подумал я ей, как подумал бы толковому ассистенту, который молча положил на стол нужную папку. Отвечать она, конечно, не стала.

Я закрыл окно и прочитал сам, вслух, медленно. На слове о пятой скорлупе запнулся и повторил его. Смысл от этого не изменился.

— «А кто и в третью тишину слышит Поле, тому четвёртая скорлупа и пятая, если Поле его увидит при старших», — произнёс я. — Здесь так записано.

Рэн наклонился ниже и провёл пальцем по строке от начала до конца, и по тому, как ровно шёл его палец, без моих остановок и возвратов, я понял, что старую мову он знает заметно лучше меня.

— Верно, — подтвердил он. — Условие продолжения испытания. Третья тишина сама по себе не закрывает старшую тропу, если человек сохраняет слышание Поля и это подтверждают старшие.

Кремень засмеялась из кресла, хотя смешного в комнате было мало.

— Четвёртый раз, — пропела она. — Яйцо, значит, всё-таки можно было дать. Или пятое. Только мальчик уже ушёл далеко, пока старики решали, какая часть песни им удобнее.

Дед стоял над кожей. Лампа в руке Рэна бросала свет снизу, и лицо старика казалось ещё глубже изрезанным.

Он прочитал строку сам. Губы двигались без звука. Потом костяная ладонь легла на край свитка. Я подумал, что жёсткие пальцы могут повредить старую кожу, однако дед едва касался её.

— Знал, как поют, — проговорил он. — Не знал, как записано. Не смотрел.

Он поднял взгляд на Кремень.

— Ты говорила.

— Говорила.

— Я решил, что ты толкуешь видение.

— Ты много чего решил, Громовой. Жизнь длинная, места для решений хватает.

Я переводил взгляд с одного на другого и никак не мог уложить это в голове.

— Подождите, — сказал я, и голос вышел громче, чем следовало в этой тесной комнате. — Строка есть. Вот она, под пальцем. Почему тогда на Круге поют только половину? Её что, вырезали?

Кремень повела плечом, будто вопрос был детский, и намотала прядь своих белых волос на палец.

— Вырезать — это ножом надо, — проскрипела она. — Её петь перестали. Один раз старший пропустил, потому что к слову не пришлась. Второй раз пропустил, потому что в первый никто не поправил. А дети песню учат с голоса, с кожи их никто не учит. Выучили без неё, потом и своих детей так же выучили. Вот и вышло, что теперь одна старуха помнит, что там было дальше, да и старуху никто слушать не хочет.

— А кожу кто смотрит? — глухо сказал дед, глядя на тёмный край свитка. — Песню на Круге поёт тот, кто знает её лучше всех. Двадцать с лишним лет это Вейр. Голос у него ровный, память крепкая, слова он не путает. Никто и не проверял.