— И толковали её тоже по-разному, — добавил Рэн, не отрывая пальца от кожи. Говорил он как человек, который разбирает чужую ошибку в расчётах, спокойно и без сочувствия. — «Слышит Поле» значит одно: входит в Ясную Степь и держится там, как связанный всадник. Только без Нити туда не ходят. Кто после трёх тишин туда входил? Я таких не знаю.

— И не узнаешь. Никто не входил, — сказал дед. — Вот все и решили, что строка про былые времена, про тех, кто жил до Когтя. Мёртая строка. А мёртое петь вроде как и незачем.

Я посмотрел на свиток и подумал о мальчике. Когда он держал свою третью скорлупу, никакого Поля у него не было. Он туда даже заглянуть не мог, нить ему ни одно яйцо так и не протянуло. Значит, полная строка его тогда всё равно бы не спасла, пой её Вейр хоть трижды. Её держали для того, кто войдёт. Вошёл в итоге, если по честному, уже не он.

Мне бы обрадоваться. Час назад у меня не было ничего, кроме дедова слова, а его уже оспорили камнем. Теперь выходило, что по старому закону самого Когтя три тишины ещё не ставят на человеке крест, если он потом входит в Поле. А я в Поле входил, и дед видел это своими глазами. Значит, завтра на Круге я смогу показать всем семи очагам, что меня выставили по половине строки, а вторую половину Вейр двадцать лет пропускал. Вот она, кожа, пусть посмотрят. Выходило, что я уже не только отбиваюсь.

Облегчение почему-то не пришло.

Мальчику от этого уже не было ни тепло, ни холодно. Его всё равно провели за камень, и дед всё равно вернулся потом домой и съел ужин, который поставила перед ним Айра, он сам мне это рассказывал. А полная строка все эти годы лежала здесь, за костяной дверью, в десятке шагов от стола, за которым решали судьбы. Мальчику она бы не помогла, это я уже понял. Только он ведь был тут не один.

На этой мысли я и зацепился. Если строку пели наполовину десятки лет, то мальчик был далеко не первым, кого по ней выставили. Трижды промолчавшие скорлупы случаются редко, однако на семь родов за столько лет их должно было набраться немало. И кто знает, может, кто-то из них Поле слышал, просто проверять было некому. В прежней жизни, когда хотелось понять, почему в каком-то центре звери раз за разом попадают в одну и ту же беду, я первым делом просил журнал: кого привезли, кто решал, кто подписал. Люди приукрашивают, журналы тоже бывает, зато по журналу хотя бы видно, где одно и то же имя стоит слишком часто.

— А решения об отвержении где-нибудь записывают? — спросил я, всё ещё держа ладонь на краю свитка. — Кого из наследников провели за камень, в какой год, кто из старших за это сказал. Такое где-то хранится?

Дед посмотрел на меня долго. Кажется, он сразу понял, что я собираюсь там искать, и вопрос ему не понравился. Потом снял лампу у Рэна и повёл нас к соседней стене.

Там стоял узкий деревянный каркас с рядами костяных бирок. Над ним была выжжена надпись: «Решения Круга». Бирки собирали в связки по годам и общим делам. Копию каждого решения, объяснил дед, хранил каждый из семи очагов. Если один дом терял архив при пожаре или обвале, обычай оставался у соседей.

Я развязал ближайшую старую связку.

Кость была жёлтая, отполированная пальцами. На каждой бирке шло имя, знак очага и короткая формула решения. Я нашёл отверженного из Каменной Жилы. Потом девушку Белого Крыла, чья скорлупа промолчала трижды. Дальше попадались знаки расщеплённого рога и волнистой линии — родов, которых я пока почти не знал.

Первым среди подтверждающих знаков везде стояли три косые черты.

Вейр или тот, кто был старшим Ветряных до него, открывал решение своим голосом. Следующие старшие присоединялись.

На многих бирках вторым был чёрный коготь.

Я поднял одну к лампе. Потом другую. Время охватывало годы, возможно, пять шесть десятков или около того. Считать точно я не стал. Рисунок повторялся достаточно часто.

— Твой знак, — сказал я.

Дед не отвёл глаз.

— Ставил, — ответил он. Голос звучал глухо. — Вейр пел. Я ставил. Порядок.

Это слово уже звучало между нами. Дед сам признавался мне, как удобно бывает спрятаться за ним. Сейчас этот порядок лежал у меня в руках, связками костяных бирок. На каждой стояло имя человека, которого вывели за камень по строке, спетой наполовину, и никто из них так и не узнал, что у неё было продолжение.

Мне захотелось швырнуть связку ему под ноги, и я сильнее сжал кости в кулаке, чтобы рука не сделала этого сама. В прежней жизни я слишком часто слышал это от хороших, в общем-то, людей: все подписывали, и я подписал, так было положено. Обычно к тому времени, когда человек говорил эти слова, исправлять уже было нечего. Дед хотя бы не отвёл глаз, и это почему-то делало только хуже.

Я продолжил перебирать связки.

Последняя висела отдельно. Кость там была светлее, почти белая. Следы пальцев ещё не успели затемнить края. Я снял её и сразу увидел имя.

«Аррен. Громовой Очаг. Третья тишина».

Дальше шла формула о закрытой старшей тропе. Первым знаком стояли три косые черты. Вторым — чёрный коготь.

Мальчик держал последнюю скорлупу и ждал ответа, а потом, месяца три назад, его провели за камень, посадили на дорогу к Железной Узде и отдали человеку Клана. Он так и не узнал, что старая Песня оставляла ещё один путь. Может, скорлупа снова промолчала бы. Может, Поле не увидело бы его при старших. Теперь этого никто не узнает.

Я держал приговор Аррена. В прежней жизни мне попадались похожие бумаги на зверей: акт, три подписи, печать, и ни один из подписавших зверя в глаза не видел. Здесь один из подписавших стоял в двух шагах и когда-то сажал этого мальчишку себе на колени.

Рэн забрал бирку из моих пальцев. Прочёл, задержал взгляд на чёрном когте и некоторое время держал кость у себя, постукивая ею по столу.

— Если предъявишь это Кругу, разговор изменится, — сказал он. Голос снова стал голосом Гнезда, сухим и точным. — Ты обвинишь Ветряных в порче обычая. Одной старой кожи для примирения хватило бы, если Вейр признает ошибку. Он не признает. Тогда придётся доказать умысел: кто укоротил строку, когда её начали петь так перед Кругом, почему копии решений открывает один и тот же знак.

Отец провёл пальцем по краю бирки.

— И ещё придётся доказать собственную силу. Вейр скажет, что полная строка разрешает дополнительную скорлупу лишь тому, кого Поле увидело при старших. Он потребует свидетельство. Если ты скажешь при всех, что Ветряные десятки лет пели Кругу половину строки, а доказать силу не сумеешь, выйдет, что ты оболгал старший род перед семью очагами. За такое здесь не извиняются. Такое помнят поколениями, и счёт потом предъявляют всем Громовым разом, от деда до последнего вылупка.

Он вернул бирку в связку, затем поправил её так, чтобы имя оставалось видно.

— Пойми, что именно ты понесёшь завтра, — сказал он тише и убрал руку от связки. — Камень сомнения — это спор. Его решают словами, уплатой, в худшем случае потерей права. А обвинение в порче обычая — это уже почти объявление вражды. После такого роды перестают ездить друг к другу без оружия, а через зиму-другую кто-нибудь поднимает звено в воздух. Ты хотел избежать войны, уйдя с плато. С этим ты её можешь начать.

Кремень, сидевшая в дедовом кресле, наклонила голову.

— А себя ты им чем покажешь? — спросила она. — Кожу на камень положить нехитро. Строка-то не про всякого, она про того, кто Поле слышит. Что ты слышишь, чем докажешь?

Белые глаза смотрели в стену возле моего плеча. Старая ждала.

Я вспомнил строку: «если Поле его увидит при старших».

Дед видел меня в Ясной Степи. Рэн тоже входил туда и находил мои Нити. Кремень щупала два сердцебиения и знала про три связи. Возможно, этого хватит. Хотя Вейр наверняка назовёт их заинтересованными: дед возвращает внука, отец получает наследника, шаманка толкует собственное пророчество.

— Пока не знаю, — ответил я. — Додумывать сейчас не буду.

Кремень улыбнулась беззубым ртом.

— Вот это умнее половины старших. Они обычно сперва додумывают, потом песню подрезают, чтоб подошла.