– Готово. И покупать ничего не нужно, – неосознанно пробормотала она, стоя перед вешалками.

Сидевший все это время на кровати и наблюдавший за ней ребенок спросил:

– А почему ты весь год носишь только черную одежду?

– Чтобы не радоваться.

– А тебе нельзя радоваться?

– Нельзя.

– Из-за бабушки?.. Но она ведь любит, когда ты смеешься.

Только после этих слов она обернулась к нему и рассмеялась.

У нее простая жизнь.

На каждое время года у нее есть один-два комплекта черной одежды, которую она вовремя стирает; необходимые продукты она покупает в магазине неподалеку, потом готовит немного еды и сразу все съедает. Днем, когда она не занята никакой работой по дому, обычно неподвижно сидит на диване в гостиной и смотрит на толстые стволы длинных деревьев и их зеленые ветки. В доме темнеет еще до того, как наступает вечер. Примерно когда контуры деревьев начинают попадать в тень, она уходит из дома. Проходя мимо утопающих в сумерках темных высотных жилых домов, она перебегает по пешеходному переходу на мигающий зеленый и продолжает путь.

Она идет, чтобы устать до изнеможения, до такой степени, чтобы не слышать тишину дома, чтобы не осталось сил бросать взгляд на черные коробки с лего, черные занавески, черный диван и черные деревья. Она шагает до тех пор, пока не вернется, опьяненная сонливостью, свалится на диван, не помывшись, не накинув одеяла, и уснет. До такой степени, что даже если она проснется от кошмара в ночи, чтобы не лежать до рассвета, ворочаясь с открытыми глазами. Чтобы еще свежие воспоминания – словно осколки разбившейся вазы, – упорно стучащиеся в разум, в том рассвете не нашли пути в мысли.

По четвергам проходят занятия по древнегреческому, и она заранее собирает сумку. Проехав пару остановок по пути в академию, она выходит из автобуса и идет по асфальту, от которого идет мучительное лучистое тепло. Из-за него даже после того, как она вошла в темное здание, какое-то время все тело бывает влажным от пота.

Как-то раз, когда поднималась на второй этаж, она увидела перед собой преподавателя по древнегреческому и неосознанно остановилась, задержала дыхание, чтобы не издавать ни звука. Уже заметивший ее преподаватель обернулся и улыбнулся. По его улыбке можно было понять, что он не уверен, стоит ли с ней здороваться, и на его лице отразились чувства отторжения, близости и неловкости. Когда улыбка сошла с лица, выражение стало серьезным, словно он просил понять, почему улыбнулся.

После этого, если они сталкивались где-то в коридоре или на лестнице, вместо улыбки он ограничивался взглядом. Через каждую дверь по пути к пустой аудитории они шли одним темпом, в одинаковой манере наклонять туловище вперед, с большой сумкой на плече, при этом четко осознавая присутствие друг друга.

Когда он с кем-то говорит, меняется выражение лица. Его взгляд словно скромно просит согласия у собеседника, хотя иногда на лице появляется что-то наподобие неуловимой грусти, которую трудно свести к одной лишь скромности.

В аудитории, где-то за полчаса до начала занятия по древнегреческому, были только два человека. Она села на свое место, достала из сумки учебники, письменные принадлежности и, непроизвольно подняв голову, взглядом столкнулась с ним. Он встал из-за стола и подошел к парте неподалеку от нее. Отодвинув стул, сел по направлению к проходу. Затем поднял обе руки в воздух и стал неспешно их переплетать. На миг ей показалось, что он ожидает аплодисментов. Преподаватель какое-то время просидел с пальцами в такой позе. Словно решая, стоит ли говорить что-нибудь или нет. Некоторое время спустя из коридора послышались шаги, и ученик, встав, вернулся к своей парте.

Иногда эти двое могут просто молча смотреть друг другу в лицо. В ожидании занятия. И после начала занятия. На перемене в коридоре, напротив офиса. В какой-то момент его лицо стало для нее привычным. Его заурядные черты, выражения лица, телосложение, позы стали для нее особенными. Но она не придавала этому никакого значения – потому что никогда не задумывалась об этой перемене.

Душная июльская ночь. Установленные по углам доски два вентилятора работают на пределе. Окна с обеих сторон аудитории открыты нараспашку.

– Наш мир красив и скоротечен, – сказал он, – однако Платон вместо красивого и скоротечного желал красивый и вечный мир.

Бывавший излишне рьяным на каждом занятии студент-магистр крупного телосложения уже двадцать минут дремал, качая головой из стороны в сторону. Сидевший за колонной мужчина средних лет протер пот на задней части шеи и, словно окончательно выбившись из сил, опустил лоб на стол и уснул. Не спят только она и молодой студент. Вентиляторы вращаются из стороны в сторону, и как только впрохладный поток воздуха достигает студента, он начинает обмахиваться веером, пытаясь охладить лицо.

– На самом деле «Государство» – произведение довольно живое. Сама аргументация настолько затягивающая, что ее достаточно, чтобы увлечь читателя. Раскрывая суть, Платон иногда полагается на узкие и рисковые точки опоры, и… Можно провести аналогию – каждый раз, когда он оказывается на краю такого склона, он, цитируя Сократа, спрашивает читателя: «Поспеваете за мной?» Словно опрометчивый глава похода, что оборачивается проверить, в порядке ли члены его группы. На самом деле он, скорее всего, сам понимает опасность этого риторического вопроса, как и мы – читатели.

Из-за линз зеленоватого оттенка спокойным взглядом он вглядывается в ее ясный взор. Последние десять минут вместо объяснения грамматики древнегреческого он объясняет содержание текста – наверное, потому что ученики сегодня необычайно невнимательны. Где-то по пути этот разбор текста застрял между древнегреческим и философией.

– Платон считал, что люди, верившие в красивые вещи, но не в саму красоту, – это грезящие люди и что в этом можно убедить кого угодно посредством аргументации. В его мире же все наизнанку. Другими словами, он верил, что свободен от всех грез. Вместо того чтобы верить в красивые вещи в реальном мире, он верил лишь в саму красоту – абсолютную красоту, что не может существовать в нашем мире.

Занятие закончилось, она закинула ремень сумки на плечо и по пути, проходя мимо офиса, увидела, как он говорил с короткостриженой студенткой-интерном. Она с энтузиазмом объясняла ему функции своего нового телефона. Чуть нагнувшись, он вплотную поднес лицо к экрану телефона – так близко, будто очки сейчас коснутся экрана. В такой позе его тело казалось еще меньше обычного. Студентка звонким голосом быстро проговаривала:

– Вот тут можно в реальном времени через установленную камеру в поселении на Южном полюсе наблюдать за пингвинами. Очень помогает, если смотреть это в жару. Хм, видимо, там сейчас ночь. Вот, смотрите, видите их? Они уже все уснули… А, это? Вот это темно-фиолетового цвета? Это же море. А вот это беленькое – лед. Это же все огромный ледник. Ого, так там же снег валит. Видите? Вот же, вот эти мерцающие точки… Не видно?

Пройдя в вестибюль ветхого здания академии, она увидела студента-магистра – облокотившись о темную стену, он с кем-то говорил по телефону. В руке держал незажженную сигарету, потом стиснул ее зубами и, не заметив, как она проходит мимо, прошептал:

– Я же говорил, что не буду просить помощи. Чтобы они мне не мешали. Это же деньги на стажировку. Я до сих пор не закончил магистратуру и еле накопил эти деньги. Спущу я эти деньги или нет – отцу в любом случае не помочь. Ему будет становиться хуже до самого конца.

Она шла по темной улице, словно всегда так делала после занятия по древнегреческому. Машины на дороге, как обычно, мчатся вперед. Мотоциклисты с красной коробкой для еды за спиной исполняют трюки, игнорируя светофоры и полосы движения. Она продолжает идти, проходя мимо пьяных людей – и молодых, и старых, офисных работниц в костюмах и безучастно вглядывающихся в прохожих старушек, – всех этих людей у забегаловки, куда никто не заходит.