После того, как половецкие стрелы поразили двух рыцарских лошадей, гунны пошли в атаку. Они скакали по пшеничным полям вслед за удирающими половцами, которые на скаку посылали в преследователей стрелы. Строй гуннов вскоре разломался, из линии превратился в фигуру наподобие капли. Вперед вырвались несколько средне и легко вооруженных всадников, что заставило половцев пришпорить своих коней. Они промчались по южной части долины, где она сужалась метров до ста пятидесяти. Гунны висели у них на хвосте. Казалось, вот-вот догонят отстающих. Азарт настолько увлек, что преследователи не сразу поняли, почему скакавшие впереди вдруг начали падать.
Мои арбалетчики и первая сотня всадников, вооруженная луками, а также вторая сотня половцев начали обстрел гуннов с двух сторон из леса. Дистанция была метров восемьдесят. Промахнуться трудно. Арбалетчики били по рыцарям. Тяжелые болты с бронебойными наконечниками легко пробивали доспехи. Впрочем, только у нескольких рыцарей были пластинчатые или чешуйчатые доспехи, в основном, ромейские, а на остальных — кольчуги, усиленные у некоторых пластинами на груди и плечах. Русские называли нагрудные пластины зерцалами, потому что их надраивали до блеска, можно было посмотреться, как в зеркало. Кольчужная броня тоже была всего на нескольких лошадях. У остальных кожаная, а большинство и вовсе без нее, даже нет железных щитков на груди и голове лошади. Сержанты, как я их по привычке называл, оснащены были и того хуже. Дружинники русских князей, даже удельных, лучше экипированы, чем рыцари. Я думал, что все как раз наоборот. Посмотрел на ахейских, латинских, а теперь и гуннских и пришел к выводу, что не случайно русские постоянно били рыцарей.
Мы перебили почти всю гуннскую конницу. Я сразил из арбалета троих и одного ранил в ногу. Болт пробил ее и влез в тело коня, который сразу начал беситься от боли. Интересно, сумеет это всадник слезть с коня без посторонней помощи?! Подозреваю, что оказать ее будет некому. Лишь десятка три всадников поскакали по долине на север, к своей пехоте. За ними следом понеслись половцы, которые теперь гикали и свистели еще громче, и две мои сотни, но не так быстро. Арбалетчики занялись ловлей лошадей, оставшихся без наездников, добиванием тяжело раненых гуннов, пленением легко раненых и сдавшихся и вытряхиванием трупов из доспехов, одежды и обуви.
Командир гуннской пехоты начал выстраивать ее, как только понял, что конница попала в засаду. Видимо, опыта имел маловато, потому что строил впереди обоза, а не за ним. Фронт получился широкий, но глубиной всего в пять шеренг. Стоявшие в первой шеренге и часть во второй имели железные шлемы, у остальных были островерхие войлочные шапки или сшитые из овчины, мехом наружу. Несколько человек в первой шеренге были в кольчугах с короткими рукавами или стеганках, остальные в кожаных куртках. Щиты миндалевидные, большие, у некоторых черные с белым крестом в середине. Концы крестов были закруглены. Копья не очень длинные. Наверное, меньше трех метров. Так понимаю, в первой и второй шеренгах стоят профессиональные вояки, а дальше — ополченцы. В пятой шеренге находились лучники и арбалетчики, которые сперва были перед строем, а потом отступили под натиском половцев.
Я развернул своих дружинников в линию и повел рысью в атаку на ощетинившуюся копьями пехоту. Половцы, которые обстреливали пехотинцев из луков, сразу отошли к нам на фланги. Бросаться на копья они не любители. С защищающимся противником предпочитают воевать на расстоянии. А мне надо было, чтобы мои дружинники приобрели практический опыт по пробиванию пехотного строя таранным ударом длинных копий. Противник сейчас был не самый сильный. Надеюсь, простит моим дружинникам мелкие огрехи. Наша линия получилась неровной, потому что кое у кого не выдержали нервы, перевел коня в галоп.
Врезались мы не одновременно, однако мощно. Звон наконечников о щиты, рев атакующих, ржание коней, вопли раненых слились в один громкий и протяжный звук. Мое копье пронзило насквозь черный щит с нарисованным белым крестом и тело его хозяина, немолодого мужчины, сместило к следующему, которого тоже убило, после чего сломалось. Первой и второй шеренг практически не осталось. Лишь несколько человек уцелели. Мой конь налетел на стоявшего в третьей и сбил его грудью. Он испуга жеребец мотал и дергал головой, защищенной железной маской, над пехотинцем из четвертой шеренги, который пытался развернуться и убежать. Я выронил обломок копья и схватился за рукоятку булавы, в темляк которой была вдета моя рука, и ударил находившегося справа от меня гунна. Он тыкал копьем в коня, который был справа и чуть позади меня, неумело, короткими движениями. На гунне была шапка из черной овчины. То ли она спасла, то ли ударил я слабо, но пехотинец не потерял сознание. Он выронил копье и присел, закрыв голову руками. Добивать его не стал, врезал стоявшему за ним крупному мужику в такой же шапке, только серой, и с густой черной бородой. Удар пришелся в лицо, вмял нос, на месте которого моментально образовалась впадина, заполненная кровью. Пехотинец начал падать навзничь. Стоявший за ним молодой гунн, бросив щит и копье, понесся вместе с другими своими сослуживцами в сторону деревни. Их догоняли и убивали мои дружинники и половцы, которые обошли гуннов с флангов. Я двинул булавой еще одного гунна, который продолжал сопротивляться, не замечая, что остался один. Ударил по высокой темно-серой войлочной шапке сильно, чтобы не спасла. Негоже оставлять в живых смелых бойцов противника. Пусть выживают и плодятся трусы. Нам еще не раз придется воевать с гуннами.
Я остановился и осмотрел поле боя. Везде валялись трупы пехотинцев. Несколько десятков живых гуннов сидело на земле, бросив оружие. В эту эпоху, сдаваясь, не поднимали руки вверх, а садились или падали и закрывали ими голову. В таком положении всаднику труднее поразить сдавшегося, а значит, не убьет ненароком. Впрочем, если захочет, достанет. Наклонив головы, сдавшиеся молча ждали своей участи. Я заметил только две убитые лошади. Возле одной сидел на земле дружинник и перевязывал грязным лоскутом раненую ногу. Рядом валялся железный понож, в котором торчал обломок пехотного копья. Лоскут дружинник оторвал от рубахи мертвого гунна. Сколько ни объяснял им, что нельзя перевязывать раны грязными тряпками, не доходит. В лучшем случае, пожуют подорожник, приложат к ране, а потом перевяжут ее. И заживает, как на собаке.
14
Пленных пехотинцев я отпустил. Все равно за них ничего не получишь. Иван Асень запрещает продавать в рабство христиан. Заодно они стали гонцами, сообщили семьям захваченных в плен рыцарей, какой надо заплатить выкуп. Всего сдалось шестнадцать. Ни я, ни Сутовкан не знали, какие тут расценки, поэтому, исходя из английского опыта, запросил за двоих, которые были экипированы побогаче, эквивалент двадцати фунтам серебра в гуннских динарах, а за остальных четырнадцать — по десять фунтов. Богатые отреагировали спокойно, что значило, что запросил мало, а бедные расстроились. И так, наверное, не шикуют, а тут еще последнее придется отдать. Зато в следующий раз хорошенько подумают прежде, чем соберутся в поход на болгар.
Теперь мы шли не на юг, а на запад. Там, как рассказывали нам болгары, деревни больше и богаче. Половцев я разделил на четыре отряда, чтобы грабили сразу четыре деревни. Сам с дружинниками медленно шел за ними, охраняя добычу. В бою мы взяли столько оружия, доспехов, лошадей и прочих трофеев, что поход можно считать удавшимся. Просто не хотелось упускать выгодный момент. Вряд ли ближайшие две-три недели гунны соберут крупный отряд, чтобы напасть на нас. Можно грабить без опаски.
Да и в Тырново делать нечего. Царь Иван то пирует несколько дней, то столько же времени по церквам и монастырям шляется, грехи замаливает. Я обязан был составлять ему компанию в обоих случаях. Помогал ему объективно воспринимать реальность. Власть — это когда всем что-то нужно от тебя. Большая часть просителей ничего не заслужила, но именно они наиболее напористые, ловкие, подлые, льстивые. В какой бы грязи ты не вывалялся, все равно лизнут. Если рядом нет человека, который говорит тебе горькую правду, начинаешь отрываться от действительности. У меня для этого есть воевода Увар Нездинич, который ничего не говорит, но сопит с разной степенью интенсивности, когда я делаю что-то не так, и игумен Вельямин, который режет правду в глаза в те редкие случаи, когда мы с ним пересекаемся. Не смотря на то, что лично игумену ничего от меня не надо, в последнее время стараюсь встречаться с ним пореже. В итоге становишься одиноким. Поговорить по душам можешь только с равным. Так что общение с царем шло на пользу нам обоим.