Мы доедали кашу, когда ворота города открылись. Впереди шел красномордый поп с иконой в руках. Держал ее перед собой, как щит. Следом шагал посадник, второй мужчина в кольчуге, видимо, сын его, и человек пять горожан, одетых на уровне путивльского ремесленника среднего достатка. Они остановились в нескольких шагах от меня, подождали, когда я встану.
Поп поцеловал икону, передал посаднику, который тоже приложился к лику Иисуса и вернул ее, после чего первый провозгласил густым басом, который не вязался с его жидкой бороденкой:
— Прими нас, князь, под свою руку! Клянемся служить тебе верой и правдой! — и протянул икону мне.
Я взял ее. Икона была в серебряном окладе, который скрывал почти всю ее. Видны только потемневшая голова и руки. Приложившись губами к серебру, также торжественно произнес:
— Беру вас под свою руку и клянусь править по закону и дедовскому обычаю! — отдав икону попу, я приказал Бодуэну: — Выдели десяток дружинников.
— А не мало будет? — спросил посадник.
— Чтобы сказать, что город мой, и одного дружинника хватит, — ответил я. — Из бояр кто остался в городе?
— Все уплыли в Чернигов, — ответил посадник.
— Туда им и дорога, — молвил я.
В Выри нас сразу впустили в город, потому что прибыли мы туда под вечер и потому, что знали меня и не боялись. Да и город был удельным, побольше Зартыя. Нам устроили пир, во время которого я и дал раскладку.
— Мы уже думали сами тебя позвать, — признался воевода, старый и хромой вояка. — Посадник наш уплыл в Чернигов вместе с дружиной, бросил нас на произвол судьбы.
— Я не брошу, — заверил их.
— Ну, и слава богу! — облегченно вздохнув и перекрестившись, произнес воевода.
Возле седьмого города, Беловежи, встретили передовой отряд монголов. Точнее, это были булгары под командованием того самого эмира, который отдавал виру за убитого половца. Они быстро узнали нас. Не мудрено. Все мои дружинники носили сюрко с моим гербом. Кроме половцев. Но и они после похода пообещали, что к следующему сошьют и себе такие же, чтобы не попадать под дружественный огонь. Я объяснил булгарскому эмиру, что город мой, хотя еще не знал мнение беловежцев по этому поводу, и показал дорогу на Всеволож, который лежал западнее.
Здесь гарнизон был побольше. Дружинник и ополченцы стояли на деревянных стенах, из-за которых поднимался дым костров. Наверное, воду кипятили, готовились отбиваться.
Посадник — мужчина средних лет, пытавшийся казаться боевитым, — сразу спросил меня:
— Ты к нам с миром, князь, или с войной?
— Если пойдете под мою руку, то с миром, если нет, поеду дальше, а воевать будете с татарами, — ответил я.
— Нам ни то, ни другое не по нраву, — сказал он, но по тому, как повеселели глаза, было ясно, что мое предложение им по нраву, кобенятся для приличия.
— Всю жизнь мы только и делаем, что выбираем меньшую из двух бед, — поделился я опытом.
— Это верно, — согласился посадник.
— Некогда мне с тобой тут лясы точить, надо успеть в Бахмач раньше татар. Открывай ворота, принимай моего воеводу, — приказал я и развернул коня.
В Бахмач мы успели раньше татар. Они появились утром. Передовой отряд в сотню человек. Эти не сразу опознали меня. Я поскакал к ним с двумя дружинниками. Навстречу нам выехали тоже трое. Двое были башкирами, третий аланом.
Я поздоровался на башкирском и аланском и спросил на тюрском:
— Из какого тумена?
— Хана Орду, — ответил один из башкир, у которого лицо было полным круглым и безволосым.
Судя по голосу, не евнух, но щетины не видно.
— Передадите Орду привет от князя Путивльского, скажите, что это мой город, и дальне на восток тоже мои. Пусть идет на север. Там города больше и богаче, — сказал я.
— Это тот самый князь, который на всех языках говорит! — радостно вспомнил второй башкир, помоложе и с довольно густыми усами.
— Да, — сказал я на башкирском, потому что знал на этом языке всего десяток слов.
Со мной учились в институте два башкира, Камиль и Айдар. Они и научили меня, как я называю, туристическому набору слов на башкирском.
Жители Бахмача наблюдали за моими переговорами с городских стен, давно не ремонтировавшихся. Наверняка деньги выделялись, но посадник пустил их на более важные нужды — ремонт собственного двора. Монголы помогут ему уйти от наказания за воровство, но будет наказан за глупость. Он с дружиной уплыл в Чернигов. Когда горожане убедились, что нападения не будет, осмелели и даже поторговали с кочевниками, обменяли еду на трофеи. Я задержался в Бахмаче на десять дней, пока мимо не прошел весь тумен Орду. Сам Чингизид проследовал западнее, мы с ним не увиделись. Где шел тумен Берке, простые воины не знали. Мне тоже было скучно без него.
Чернигов пал в середине октября. Город разграбили и сожгли. Михаил Всеволодович так и не помог своему княжеству. Попытался это сделать его двоюродный брат Мстислав Рыльский, но его маленький отряд быстро разогнали половцы, бывшие союзники, ныне служившие монголам. Преследуя князя Рыльского, они захватили, разграбили и сожгли Глухов. Собирались и ко мне заглянуть, но я их быстро завернул на север. Благодаря этому, Рыльское княжество осталось нетронутым. Оказалось, что и князь Новгород-Северский переметнулся на сторону монголов. Теперь дружит с ними против Михаила Всеволодовича, посмевшего занять его Киевский стол.
Как ни странно, дальше на север монголы не пошли. С наступлением холодов отступили в степь. Ходили слухи, что потребовалась их помощь в Закавказье.
34
Зимой я в очередной раз стал отцом и дедом. Юлия и обе невестки родили девочек. Если первая расстраивалась одна, то вместе с остальными двумя горевали их мужья и свекровь. У Алики появился повод высказать недовольство невесткам, которым она с удовольствием воспользовалась. Упрекнуть ее трудно: как-никак мать троих сыновей. Мне было без разницы. Сартак и Уки еще молоды, успеют нарожать сыновей.
Опять пошли слухи, что на этот раз татары точно не вернутся. В Путивль юродивые с такими байками не приходили. Наверное, предвидели, какое будущее ждет их здесь. Зато в Киеве, как мне рассказали купцы, приехавшие по зимнику, таких было много. Черниговские купцы, сохранившие часть своего имущества, прислали мне в дар плащ на куньем меху и как бы между прочим спросили:
— Можно ли в Чернигов возвращаться или лучше в Киев переехать?
— Про Киев забудьте, — сказал им, потому что не знал, что дальше будет с Черниговом.
Весной я отправился в море. Не столько за добычей, сколько объяснить стерегущим мое судно, что и как надо говорить монголам, чтобы не тронули его. Я позвал старосту деревни на острове Хортица — суетливого деда с библейской седой бородой и широкими, разбитыми руками профессионального гребца, одетого в рваный и когда-то красный кафтан, ставший непонятного ржавого цвета, и обтрепанные снизу порты и босому — и предложил ему:
— Когда придут татары, можете сказать, что вы — подданные князя Путивльского. Тогда они вас не тронут, потому что я их союзник.
Вообще-то, бродников никто не трогает. Переправляться через реки надо всем. На пароме или лодке делать это веселее, особенно, если плавать не умеешь. Но это не донские бродники, вассалы монголов, среди них много половцев. Всяко может получится.
Видимо, староста думал также.
— Точно не тронут? — спросил он.
— Если сами не попросите, — ответил я.
Староста улыбнулся, показав два коричневых зуба, оставшихся в верхней челюсти, и сказал весело:
— Не-е, сами просить точно не будем! — Затем спросил серьезно: — А сколько платить тебе будем за это?
Поскольку даром в эту эпоху только то, что ничего не стоит, и то не всегда, я решил не отказываться:
— Столько же, сколько платили князю Киевскому.
— А что ему сказать, когда потребует оброк? — поинтересовался дед.
— Вы ему осенью платите? — задал и я вопрос.
— Да, — ответил староста.