Вот и поговорили. Хорошо хоть про авантюристов прояснилось, а то я уже начал волноваться,что обычные разбойники.

Он полез за пазуху и вытащил оттуда темное кольцо. Повертел. Вздохнул.

— Год на него можно жить, — сказал он. — в Веттине, понятно.

— Сочувствую.

— Заткнись и слушай. — Он зажал кольцо в кулак. — Сейчас нас не станет. Ни для них, ни для тебя самого. Ты себя ни видеть, ни слышать ни чуять не будешь, не пугайся. Идти — за мной, шаг в шаг. Не бежать. Не говорить. И не думай о преследователях, в идеале вообще ни о чем, сенсорика может работать и на ментальном компоненте.Вопросы?

— Как не думать?

— Как хочешь. Считай что-нибудь, желательно случайное.

И сжал кулак. Хруст был…ну, как будто разжевали леденец — больше никаких ощущений не было. Вообще, в смысле, не было — я полностью перестал воспринимать мир, и одновременно полностью перестал в нем присутствовать…странно звучит, но по другому и не сказать. Любой контакт, любое проявления себя в мире стало невозможным в принципе, просто не могло быть на у ровне законов природы.

Двинулись вверх, по террасам. Кривой указывал путь, я медленно шел за ним, мысленно перебирая имена сослуживцев, сиськи бывших, овощи в Пятерочке…ну, сказал же считать что-то случайное. Шли на юг, в направлении Разлома. И заставы Гильдии Магов, несмотря на явное нежелании Кривого с ними пересекаются…хотя, с учетов давней и непримиримой контры двух организаций, возможно вспомнил про «враг моего врага». Зачем именно туда, я не спрашивал. Говорить было нельзя, а если бы и можно — фиг бы мне чего сказали.

Ну да, «не думай о белом медведе», классика. Как тут не думать о полутора десятках вооруженных мужиков, идущих следом с самыми недобрыми намерениями. Отличное упражнение. Рекомендую.

Овощи закончились где-то на баклажанах. Я перешел на пиво из наливайки у дома — «Жигули», «Балтика» по номерам, что-то якобы чешское, — потом на состав «Спартака» конца девяностых, и на вратаре меня накрыло первый раз: я вдруг понял, что не помню, дышу или нет.

Проверить было нечем. Рук не было. В смысле, я знал, что они есть, где положено, — но, опустив глаза, видел камни, сухостой и ночь. Ни рук, ни ног, ни даже тени. Шагов своих я не слышал, дыхания не слышал, сердца — а его я в последнее время слушал очень внимательно, были причины, — тоже. Даже вес куда-то делся: земля подо мной не сминалась, словно в простенькой игре, куда не завезли физику.

Мир при этом никуда не пропал. Плоскогорье, камни, звезды в прорехах туч — все осталось, только смотрел я это теперь словно не отсюда. М почти без звука: что доходило, доходило ватным общим гулом, как от соседей через стену. А ещё без Чутья, что напрягало как бы не больше всего. Два месяца я жил с лишним чувством, привык к нему сильнее, чем к горячей воде на Земле, — и вот его выключили.

Кривого я тоже не видел, но это не удивительно, к этому я успел привыкнуть. Но мог прикинуть место, где он был, — три шага впереди и чуть левее, смазанное пятно, на которое отказывался ложиться взгляд. Глаз с него соскальзывал, внимание рассеивалось, смотреть туда было попросту неинтересно. Я и не смотрел. Я просто шел за этой неинтересностью.

Первый патруль мы миновали в самом начале

Его я заметил заранее, несмотря даже на маскировку. Четверо, шагах в десяти друг от друга, передний нес что-то перед собой на вытянутой руке… ну, будем считать, амулет. Пятно, которое Кривой, чуть убавило шаг, дождавшись конца процессии. Я прошел следом, в трех метрах от чужого плеча, на всякий случай задержав дыхание… которого у меня не было.

Третий — бородатый, с арбалетом за спиной — вдруг встал. Ровно там, где мы только что прошли. Постоял, повел головой. А потом пристроил факел в камни, развязал штаны и обстоятельно, с чувством, отлил на то самое место, где полминуты назад стоял я. Не иначе как мысли о пиве были разновидностью ясновидения.

— Чего застрял? — окликнули его из темноты.

— Ща.

— Быстрее там. Старшой злой.

— Да и хер на него, — бородатый затянул штаны и сплюнул. — Говорю ж, оборвался след. Как ножом отрезало.

— Твое дело искать, а не трындеть.

Плоскогорье кончилось, начался склон — длинный, каменистый, изрезанный такими же складками, как та, где мы устроили засаду. Справа-внизу, далеко, висела в темноте горсть огоньков — очевидно, Застава.

Дважды пришлось что-то пережидать. Сначала пару патрульных, шедших через склон. Второй — когда Кривой просто встал и стоял. Долго, минут десять по внутреннему счетчику, а я стоял следом и перебирал уже составы дворовых команд, вплоть до Витька из Балашихи. Чего мы ждали — я так и не понял.

По всему выходило, что ушли. Кольцо преследователи растянули слишком широко, да и искали больше нас там, где потеряли. А мы были уже на полсклона ниже и южнее. Еще час в таком темпе— и все, ищи ветра. Я, каюсь, позволил себе осторожный оптимизм.

Зря, конечно. Оптимизм в этом мире наказуем, я это знал. Просто забыл.

Без предупреждения, без перехода — будто кто-то воткнул вилку обратно в розетку, вернулось все. Звук, ветер, осыпь под ногами, собственное сердце, вес, холод. И Чутье.

Не знаю, как это описать по-человечески. Дыхание Старого, ровное, вековое, к которому я почти успел привыкнуть, сбилось. Вдох начался как положено, тяжело и неспешно… и не кончился. Пошел выше, еще выше, как нота, которую тянут за любые пределы, — а потом во все стороны, покатилась рябь — ну, как от кирпича, брошенного в стоячий колодец. Фон вспух ослепляющей вспышкой. Каждый камень плоскогорья, каждая пропитанная эманациями песчинка вспыхнули в моем восприятии.

[Предупреждение: превышение пропускной способности носителя.]

Спасибо, я заметил.

А потом меня не стало опять.

И стало. И не стало. Мир замигал, как лампочка на последнем издыхании. Стробоскоп, мать его. Меня согнуло, я вроде бы упал на колено, предположительно ободрал ладонь о камень, но уже не было ни ладони, ни боли. И на чуток, на самую малость мне показалось, что Разлом смотрит уже не совсем мимо. Показалось. Точно показалось.

Мир мигнул последний раз и окончательно определился. Насовсем. Секунды три стояла тишина.

— ВОН ОНИ! — заорали сверху и сзади. — НА СКЛОНЕ! ВОО-ОН!

Болт я скорее почуял, чем услышал.

— Теперь-то бежать можно? — спросил я.

— Нужно, — сказал Кривой.

И мы побежали.

Вниз по склону, в темноте, по живой осыпи — удовольствие, докладываю, сильно на любителя. Камни ехали под ногами, склон норовил превратить бег в полет, а полет — в пиздец.

Сзади и выше восемь бойцов шли веером, быстро, слишком быстро для ночной прогулки. Правее и ниже — еще полдюжины, ну и метка мага позади всех.

— Кривой! Левее бери, там чи…

Договорить не успел. Тушку моего мутного спутника на бегу, повело, он смог восстановить равновесие и побежал дальше — но уже не так шустро.

— Куда прилетело?

— Бок, — коротко сказал он. — Не ссы, прорвемся.

Кривой свернул к обрыву, к самой кромке, и там, за грядой камней в пояс высотой, встал. Ну, точнее, сел, привалившись спиной к холодному граниту и зажимая бок ладонью. Одной рукой выковырял из-за пазухи склянку — которая «если порезали», — зубами вытащил пробку, выпил, поморщился.