— Так а…

— Мы им просто поможем. — а глаза добрые-добрые. — Самую малость. Выброс будет чуть сильнее, чуть раньше, и чуть с другими параметрами.

Магичка на разговоры не отвлекалась. Магичка, собственно, магичила. И намагичила.

Поднятые в молитвенном жесте руки окутались синевато-мерцающим инеем, раскручивающимся спиралевидной воронкой. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, скручиваясь в овсе более плотный канат, сжимаясь во тончайшую иглу, наливаясь совершенно нестерпимым сиянием. Нас явно заметили, не могли не заметить…но моим спутникам столь же явно на это было насрать. Остывшая до невообразимо низких температур — всякая скучная херь типа абсолютного нуля здешних магов могла разве что рассмешить — конструкция проколола пространство, уперевшись дальним концом четко в центр мутной зелени Разлома. Поверхность тусклой пленки дрогнула. Вся, от края до края, как вздрагивает спящий, которому с ноги прописали в ухо.

Вдох.

Он начался, как положено, — тяжело, неспешно…и не кончился. Пошел вверх, набирая силу. Выше. Еще выше. Как нота, которую тянут, когда воздух в легких давно должен был кончиться, а он все не кончается. Чутье даже против моей воли ощущало все это, не могло не слышать, закрывать глаза и затыкать уши было бессмысленно, находясь у самого эпицентра…этого. Призрачная поверхность Разлома покрылась тонкой коркой льда, украсилась морозными разводами, сквозь которые проступали очертания…нахер, сука…нахер…такое нельзя видеть, такое нельзя оставлять в памяти, нельзя…

— Ты охренела⁈ — Голос сорвался. — Ты его…

— Бужу, — сказала Итта, не отвлекаясь. — А тебе пора. Покров не забудь накинуть.

Я его уже. Сам не заметил когда, рефлекс, наверное.

— Итта, — сказал я. — Давай хоть…

— Не благодари, — сказала она.

— Да я и не соби…

Договорить мне не дали. Поток Хлада из рук волшебницы распался на невесомые, хоть и невозможно холодные лепестки, охватившие мою тушку. Меня подняло с террасы, как перышко, и швырнуло вниз. Прямо в разлетающийся зелеными осколками зев Разлома.

Полет от падения отличается разве что ожидаемым финалом. Все остальное — ветер в морду, желудок в горле, мысли про зря прожитую жизнь — совпадает один в один. Я в этом убедился еще в детстве, сиганув на спор с крыши гаража, и с тех пор, после трех месяцев с аппаратом Илизарова, летать не стремился ни в одном из двух известных мне миров…да и навыка подходящего не было. Но меня, как обычно, никто не спрашивал. Лепестки Хлада держали крепко и уверенно, секунды две я даже успел подумать, что это, в общем-то, не самое плохое ощущение в моей биографии…а потом они кончились.

Зеленые осколки от разбитой магией Итты пленки Разлома тоже летели, причем мне навстречу. И не сказать чтобы меня это радовало, хотя я и сделал все возможное в такой ситуации. Все возможное— это активировал Покров, упомянул крепкую любовь отцов магички и крепко зажмурился. Осколки прошли сквозь меня. Или я сквозь них, так и не понял, да и пофиг. Не было ни удара, ни холода, ни боли, был только один бесконечно длинный вдох, в котором я, похоже, и застрял, погружаясь в марево Разлома.

Приземлился я, деликатно говоря, плохо. Если неделикатно — откровенно хреново, спиной на камень, еще и проехавшись по камням соседним. Покров принял на себя большую часть урона, но ребра все равно сообщили, что они обо всем этом думают. Пролетел по чему-то скользкому, ткнулся плечом во что-то твердое и остановился у чего-то странного. Полежал. Ладно, пока вроде как жив, а дальше видно будет.

А потом я открыл глаза, и, собственно, стало видно.

Вокруг были скалы. Те же две черные слоистые стены, что и снаружи, так же сходящиеся кверху, — только они не сходились. Они шли вверх и вверх, и там, где им полагалось сомкнуться, они просто продолжались. Равно как и в местах, где они должны были разойтись в небо. Ага, с геометрией тут все было очень интересно, настолько интересно, что ну его нахрен. Зеленая муть стояла здесь не по колено, как снаружи, а пребывала везде — надо мной, вокруг, внутри, судя по вкусу во рту. Светилась она сама, тускло, как аквариум в темной комнате, и в этом свете камни под ногами отбрасывали тени вверх. Ну, я уже говорил про геометрию…или это не к ней относится? В любом случае, я на это взглянул аккуратненько, подумал, подумал еще раз и решил, что тени я рассматривать больше не буду. Есть вещи, на которые лучше смотреть краем глаза, если собственная психика дорога. Говард наш Филлип одобрил бы. Ему бы здесь вообще понравилось, наверное на целый цикл романов вдохновения бы набрался.

Чутье захлебнулось от избытка информации еще в полете, я просто не успел заметить момент, когда чувствительность навыка снизилась. Никаких отдельных меток, только сплошной фон, ровный и настолько плотный, что различить в нем хоть что-то было — ну, как искать в реке отдельную каплю. А ниже фона, глубже, было оно — описать все равно не получится, так что пускай будет «оно». То, что я уже почуял позавчера с амулетом на шее, еще на плоскогорье. то, что, видимо, и делает Разлом Разломом, а не просто дыркой в мироздании. Только теперь между нами не было ни километров пространства, ни горной породы, ни пленки портала. Ничего не было.

Зато и энергии тут было не много — ее было охренеть как много, сама суть этого места была овеществленной энергией. И посланный Иттой импульс был здесь совершенно лишним, он переполнил пространство, сместил баланс, еще что-то очевидно плохое сделал… Разбудил Разлом. И он выдохнул.

Что-то изменилось в окружающей мути. Он стала более материальной, осязаемой, настоящей — и двинулась к расколотому зеву Разлома. И вместе с ней пошло все, что здесь обитало. Очень живенько пошло, побежало даже.

Десятки. Сотни, может. Лошадки, собачки, овцы, кентавры какие-то, что-то совсем невообразимое, чему никто не успел придумать названия, ну и я не стал не стал. Они шли мимо меня, надо мной, сквозь то место, где я сидел, — сплошным потоком. Я сидел. Я был камнем. Столбом на платформе, который обтекает толпа с электрички, не замечая. Одна из собак прошла так близко, что я видел, из чего она сделана. Ни из чего, все тот же зеленый кисель. Прошла, и даже не повернула головы. Ей было некуда поворачивать, некогда и незачем.

«Внутри тише всего будет», — говорила Итта. Вроде как не спиздела.

Минуты через три поток поредел, еще минут через пять иссяк, и стало тихо. Неестественно тихо, чем-то похоже на очень хорошие наушники с шумоподавлением.

Первый труп лежал шагах в двадцати ниже. Ну, как труп — куча костей с зеленым налетом, каким тут было покрыто вообще все. Кираса, проржавевшая до дыр, какого-то незнакомого фасона, шлем откатился в сторону, где и остался. Рядом валялся щит, и на щите, под налетом, угадывалось что-то зеленое с черным. Я даже наклонился рассмотреть. Зеленое с черным зверем, ага. «В первой вернувшейся был предок нынешнего барона», — сказал Кривой. Ну, что все вернулись он и не говорил.

Дальше их стало больше. Разной степени сохранности, так сказать. Кости. Кожа, высохшая как пергамент. Кто в кольчуге, кто в тряпье, кто вообще без ничего, и у всех примерно одна поза: лицом вниз, головой к спуску. Как будто шли туда же, куда и я, да недошли. Больше всего смущало даже не количество жмуров, а их необлутаность. В Вардане так не бывает. Здесь с покойника снимают все, до подштанников, раньше, чем он перестает дышать.

Живность (мертвость? призрачность?) тут тоже осталась, не вся ушла с выдохом,. Две собаки стояли парой поперек спуска, не проявляя никакой агрессии. Я прошел между ними, одна раскрыла пасть — всю, от носа до загривка, я это видел с расстояния вытянутой руки, — подержала так и закрыла. Словно зевнула.

Лошадь стояла ниже, у самой мути, мордой к стене, как у коновязи. Через нее просвечивал камень. Чем-то она насторожила больше, и на всякий я обошел ее по кругу — спешить то особо некуда. И наткунлся на свежего покойника.