И только толстые, четырехмоторные майские жуки с толстыми полосатыми животами никуда не летят — как сели на березу, как обхватили всеми шестью ногами молодые, еще клейкие листочки — так и жрут, жрут и жрут их без перерыва на обед.
В конце концов, для чего все это? Для чего, спрашивается, все эти семена, ящики с рассадой, навоз пяти сортов, вскапывание грядок, полив, прополка, окучивание, окашивание, снова полив, прищипывание помидоров и детей, бегающих по грядкам, строительство собачьей будки со всеми удобствами, заготовка дров, углубление погреба, борьба с мышами, грызущими луковицы тюльпанов, кротами и бесчисленными колорадскими жуками? Для того, чтобы в самом конце весны или в начале лета выползти из теплицы, попытаться подняться с колен, не подняться, доползти до нагретой солнцем скамейки, лечь с ней рядом, вытянуть еще бледные, но уже местами землистые ноги, прикрыть в изнеможении глаза и сквозь узкую щель смотреть на цветущую сирень, на малиновку, поющую на ветке яблони, на корову, ведущую вдоль твоего забора пьяного пастуха и силящуюся сказать ему что-то, но умеющую промычать только первые две буквы этого слова, на зеленый кукурузник в синем небе, сшивающий облака помельче в одно большое и черное, чтобы потом полить из него поле, представлять себе, как жарко в самолетной кабине, как пахнет там нагретым алюминием и машинным маслом, как штурман, перекрикивая шум мотора, рассказывает пилоту анекдот… на самом интересном месте этого анекдота встать, пойти в дом, взять гранату, залезть на приставленную к забору лестницу, выдернуть чеку и бросить гранату в стоящий на крыльце соседского дома приемник, из которого вот уже третий час поют про черные глаза вспоминаю умираю черные глаза…
Они стояли у витрины кондитерского отдела и выбирали пирожные.
— Я тебя люблю, — сказала юноше девушка таким громким шепотом, что вздрогнула даже огромная продавщица в белом колпаке.
Юноша покраснел от удовольствия и ответил:
— Я тебя тоже.
Лицо девушки сделалось как сладкая фруктовая корзиночка с клубникой, персиками и взбитыми сливками. Она пожевала губами ухо юноши и прошептала:
— Ты хороший.
Юноша, не отрывая взгляда от пирожных, чуть приподнял бровь и спросил ее:
— Ты так думаешь?
Девушка вдруг строго прищурилась, сделала губами решительный и упрямый рот и этим упрямым ртом отчеканила:
— Это неправильный ответ! Правильный: «Ты тоже хорошая!»
Солнечно, но ветер холодный. Снег уже почти сошел. В самом углу парка, неподалеку от небольшого пруда, на полянке среди проклюнувшихся там и сям крокусов еле заметно выглядывает из черной сырой земли еще желтый, пока не ставший красным угловатый кусок черепицы — зародыш крыши. На нем еще нежные, не ороговевшие чешуйки, которые можно отколупнуть ногтем. Месяца через два, а то и раньше вылезут из подсохшей земли первые несколько кирпичных этажей со слепыми, затянутыми полиэтиленовой пленкой окнами и набухшими на стенах балконами, а уже к осени внутри дома протяжно завоют электрические моторы, тянущие вверх и вниз железные кабины лифтов, покроются асфальтовой коростой тропинки и полянки парка и на них проступит белая автомобильная разметка, прорвет водопроводную трубу и асфальт вспучится безобразным горбом. Дом обмотается огромным белым полотнищем, на котором красными буквами напишут про элитные апартаменты у воды, и пруд завалят строительным мусором. К зиме на первом этаже вылупятся магазин, спа-салон, адвокатская контора и кафе, в котором будет сидеть на высоком стуле у барной стойки платиновая блондинка, рассматривать свои бесконечные ноги и говорить томным голосом в свой десятый айфон:
— Ну а он чего… а ты… не, ну какая сволочь… даже машину… крохобор…
Ах ты, сучка ты, крашена! Вот мы тебя сей момент в землю-то каблуком, каблуком! Еще и притопнем.
В апреле даже в Москве, небо которой состоит из мириад светящихся лампочек, окон и букв рекламы, бывают такие синие-синие вечера, когда только одного и хочется — мечтать. Забредешь в какой-нибудь маленький, вроде деепричастного оборота, переулок, зайдешь в крошечную забегаловку на три или пять столиков, заберешься в самый угол, и хмурый, уставший за день официант принесет тебе постное меню и в виде большого одолжения скажет, что можно заказать этот овощной салат, но с мясом и за те же деньги.
Закажешь сухого красного вина и, не дожидаясь, пока его принесут, закроешь глаза и станешь думать о том, что до зарплаты еще целая неделя, что дешевле было бы купить вина в магазине и пить его дома, закусывая вчерашними котлетами, о том, что раньше в мечтах видел себя капитаном королевских мушкетеров, осаждающим Ла-Рошель и спасающим прекрасных гугеноток от бесчинств гвардейцев кардинала, или пианистом, играющим на сцене Большого зала Консерватории изумительную, нечеловеческую музыку перед сидящими в первом ряду партера красивыми и тонко чувствующими девушками с глазами, блестящими от сладких слез, которые они в умиленье проливают и которые так любят слизывать по весне мужчины, или знаменитым поэтом, получающим из прекрасных рук красивых, тонко чувствующих девушек, уцелевших при осаде Ла-Рошели и еще не успевших осушить сладкие слезы умиленья, Нобелевскую премию по литературе, или капитаном быстроходного фрегата, только что взявшего на абордаж пиратскую шхуну с полным трюмом… красивых, тонко чувствующих невольниц с глазами, полными сладких слез благодарности, уцелевших при осаде Ла-Рошели и на фортепианном концерте и уже приготовившихся вручить мне Нобелевскую премию за спасение… а теперь мечтаешь только о крыльях, на которых можно улететь отсюда к теплому морю, на берег маленькой извилистой речушки с удочкой, в садовую беседку с гамаком и самоваром, в отставку с сохранением полного пансиона и мундира, или, на худой конец, просто к чертовой матери.
Тут приносят твое сухое красное, ты его выпиваешь, расплачиваешься и идешь домой закусывать вчерашними холодными котлетами.
Метель в конце апреля напоминает послесловие семейной ссоры. Все слова давно сказаны, и не по одному разу, жена удалилась на кухню навсегда и там гремит кастрюлями и сковородками уже минут пять, как вдруг дверь в комнату, где ты стоишь у окна и тихонько куришь в форточку, распахивается, и она с порога начинает, как скрипач или тромбонист на репетиции симфонического оркестра с третьей или пятой цифры:
— Всю свою жизнь я собираю по всей квартире и выворачиваю за тобой грязные носки перед тем, как стирать. Всю свою жизнь! Неужели так трудно хотя бы разбрасывать уже вывернутые…
На этом месте она вдруг замолкает, захлопывает дверь, и ты смотришь в недоумении на деревья и полураскрытые почки, засыпанные снежными хлопьями, на сиреневые и желтые крокусы на белых клумбах, на ворону с окурком в клюве, важно расхаживающую по газону в поисках спички, и думаешь: «Когда уже наконец потеплеет! Скоро май, а на дворе метель. Это же дикость, варварство какое-то! Делают что хотят…»
И тут ты замечаешь брошенный кем-то на подоконнике невывернутый носок…
Земля еще холодная, сырая и налипает на лопату огромными комьями. Грядки копать рано, полоть нечего, поскольку сорняки еще не выросли, сажать нельзя даже редиску, так как еще не проснулась редисочная муха, которая будет в нее откладывать свои яйца, а потому дачник, нетерпение которого достигло предела и даже перешло через него, теперь, чтобы хоть как-то успокоиться, без конца точит лопаты, тяпки и секаторы до хирургической остроты, выпрямляет, пломбирует и протезирует погнутые и поломанные в прошлом году зубья грабель и три раза в день специальным высокоточным садовым микрометром проверяет — насколько подросла рассада. По утрам он вместо зарядки стоит хотя бы несколько минут, согнувшись в пояснице, шевелит пальцами у пола или делает копательные движения руками и энергично топает правой ногой. Многочисленные картонные и пластмассовые стаканчики и ящички с рассадой он расставляет на большом столе, как Чапаев расставлял перед боем картофелины в известном фильме и сам себя в сотый раз спрашивает — где он должен находиться во время высадки помидоров и перцев в теплицы? Впереди с лопатой наголо или на командном пункте у бочки с разведенным куриным навозом?
