В гостиной Андрей и Наташа пытались навести порядок среди двух своих погодков — шестилетнего Льва и четырёхлетней Анны. Мальчик, названный в честь деда, с серьёзным видом разбирал модель нового томографа, а девочка, тёзка бабушки, требовала, чтобы ей немедленно показали, «как дядя Леша двигает рукой, которой нет».

— Папа, смотри! — Лев-младший показал отцу снятый датчик. — Это же сенсор потока гелия! А без него…

— Без него магнит разгонится до шести кельвинов и квадруполь сойдёт с ума, — спокойно закончил за него Андрей, подхватывая на руки дочь. — Молодец, всё верно. Но сейчас, пожалуйста, собери обратно. Это не конструктор, а макет стоимостью в годовой оклад инженера.

На столе, в стороне от детских атак и кухонных баталий, лежала толстая папка из тёмно-коричневой кожи. На корешке золотом было оттиснуто: «Л. Б. Борисов. ВРАЧ ИЗ БУДУЩЕГО. Черновик».

Леша Морозов сидел с Львом на диване. Они не говорили. Просто сидели, изредка перекидываясь фразами, наблюдая за суетой. На лице Леши был тот самый, давно завоёванный покой. Он поймал взгляд Льва.

— Спасибо, — тихо сказал Леша, не указывая ни на что конкретно.

— За что? — так же тихо спросил Лев.

— За ту прогулку на лыжах. Тогда, в сорок четвёртом. Помнишь? Это была… первая ниточка. Которая потянула меня обратно. К жизни. К тому, чтобы просто сидеть вот так, в шумной комнате, и не хотеть сбежать.

Лев кивнул. Он помнил. Помнил пустой взгляд Леши, его руки, сжимавшиеся в кулаки от напряжения. Помнил, как сам, сквозь свой собственный страх и усталость, искал слова, крючки, за которые можно было бы зацепить сознание друга. Лыжи оказались одним из таких крючков. Простым, живым, немедицинским.

Вечер. Большой стол ломился от еды, вопреки всем диетическим протоколам. Были и борщ, над которым сражались Сашка и Миша, и фаршированная рыба, и даже торт «Наполеон» — семейный символ победы и мира. Шум стоял невероятный: смех, споры, крики детей, звон посуды.

Когда первый голод был утолён и разговоры поутихли, Лев, не вставая, слегка стукнул ножом по стеклу. Все смолкли, повернулись к нему.

— Я не буду говорить о прошлом, — начал он, и его голос, тихий и немного хриплый, легко заполнил комнату. — Его вы все знаете не хуже меня. Может, даже лучше — со стороны всегда виднее. Я хочу сказать о будущем.

Он сделал паузу, обвёл взглядом стол. Видел лица: Андрея, собранного и внимательного; Наташи, прижавшей к себе засыпающую дочь; Сашку, отложившего вилку; Лешу, спокойно смотрящего на него; Катю, сидящую рядом и держащую его руку под столом.

— Оно — вот оно, — Лев показал рукой на всех собравшихся. — Андрей, ты теперь командир «Ковчега». Не хранитель реликвии, а командир живого, растущего организма. Веди его смело. Не бойся ошибаться — мы все ошибались. Бойся застоя. Бойся перестать видеть за отчётами и цифрами вот этих, — он кивнул на правнуков, — их будущее.

Он потянулся к толстой кожаной папке, лежавшей рядом на серванте, и поставил её перед Андреем.

— А здесь… здесь моя биография. Вся моя жизнь, все решения, все тупики, все прозрения. Все ответы, какие только можно дать, ты найдёшь тут. Для кого-то, наверное, это будет просто фантастика, — он чуть усмехнулся, и в его глазах мелькнула тень давней, ироничной грусти. — Для меня же — биография. До последней запятой. Пять томов. Читай, когда будет время. Или не читай. Решай сам. Но помни главное: дом построен. Теперь его надо обживать. И защищать уже не от врагов внешних, а от глупости, самоуспокоенности и забывчивости.

Он откинулся на спинку стула, будто сбросив с плеч последнюю, самую тяжёлую ношу. В комнате повисла тишина, напряжённая и глубокая. Первым её нарушил Сашка. Он поднял свой бокал с нарзаном — врачи, большинство из них, пили сегодня только минералку.

— Ну что ж! — протрубил он своим сиплым голосом. — Раз уж нам выдали такую… энциклопедию жизни, то я предлагаю тост! За то, чтобы инструмент всегда был острым! И чтобы им, чёрт побери, не поранились дураки!

Смех, грохот, звон бокалов. Напряжение разрядилось, растворившись в этом шумном, тёплом, живом хаосе.

Дача на Волге, поздний вечер

Гости разъехались, дети и внуки уложены спать в гостевых комнатах. В большом зале остались только они с Катей. Лев сидел в своём кресле у панорамного окна. За стеклом была кромешная тьма, но на том берегу, как россыпь бриллиантов на чёрном бархате, горели бесчисленные огни «Здравницы». Его второго сердца, его самого большого и сложного пациента, который теперь жил своей, независимой жизнью.

Он чувствовал, как силы покидают его. Не резко, не судорожно, а тихо, как вода уходит в песок. Это было не страшно. Это было похоже на засыпание после невероятно долгого, изматывающего, но хорошо выполненного рабочего дня. Когда все задачи решены, все отчёты сданы, и можно, наконец, отключиться.

Он закрыл глаза, и в темноте за веками поплыли лица. Не фотографии из альбома, а живые, обращённые к нему. Отец, Борис Борисович, с его жёстким, испытующим взглядом, который в последние годы смягчился до молчаливой гордости. Профессор Жданов, скептически приподнимающий бровь над очередным безумным проектом. Майор Громов, чьи холодные голубые глаза постепенно оттаивали. Юдин, с его вечным сарказмом и непревзойдённым мастерством. Все они смотрели на него и словно кивали. «Справился, — читал он в их взглядах. — Довёл до конца».

А потом, откуда-то из самых глубин, всплыло другое лицо. Молодое, испуганное, отчуждённое. Лицо человека в чужой эпохе, с головой, забитой знаниями, которые были и благословением, и проклятием. Ивана Горькова.

Иван Горьков, — подумал Лев с той странной нежностью, с какой вспоминают давно умершего, сложного родственника. Испуганный призрак из кошмарного сна. Ты боялся этого мира. Боялся его жестокости, его тупиков, его, как тебе казалось, неизбежного падения в пропасть. А я… я полюбил его. Со всеми его шрамами, язвами, несправедливостью. Полюбил и отстроил. Спасибо тебе за твой страх. Он был хорошим топливом. Горячим, жгучим, не дававшим остановиться. Но теперь… теперь конец топливу. Конец пути.

Лев Борисов завершил свой путь.

Он открыл глаза. Последним, что он увидел, был свет «Здравницы» вдали. Последним, что почувствовал, — тёплую, надёжную руку Кати в своей. Последним, что услышал, — сдавленный, счастливый смех маленькой правнучки из соседней комнаты. И этого было достаточно. Более чем достаточно.

Тихая победа.

15 октября 2018 года, Палата интенсивной терапии, Филиал №17 ВНКЦ «Здравница», Москва

Сознание вернулось не всплеском, а медленным, тягучим подъёмом со дна тёмного, вязкого озера. Первым пришло ощущение тела — но незнакомого, отчуждённого. Не тяжеловесной, привычной плоти Льва Борисова, а какой-то… лёгкой, почти невесомой конструкции. Потом — звук. Не тиканье механических часов и не шум Волги, а низкое, едва слышное гудение, словно от работающего где-то далеко трансформатора.

Иван Горьков открыл глаза.

Потолок над ним был не белёным, а матово-серым, поглощающим свет. К нему крепились не громоздкие советские мониторы с зелёными экранами, а тонкие, гибкие панели, на поверхности которых плавали объёмные, цветные голограммы: график сердечного ритма, пульсирующая спираль ДНК, какие-то формулы, постоянно обновляющиеся. Воздух пах не карболкой и йодом, а стерильной озоновой свежестью с лёгким оттенком… морских водорослей?

Он попытался приподняться. Мышцы откликнулись с непривычной лёгкостью, но как только угол подъёма превысил тридцать градусов, по краям койки вспыхнуло мягкое сияние, и невидимая, упругая сила. Нежно, но неумолимо, она вернула его в горизонтальное положение. Силовое поле? Как в плохой фантастике?

Дверь в палату бесшумно отъехала в сторону. Вошёл человек в белом халате, но халат этот был странным — ткань переливалась перламутровыми оттенками и, казалось, слегка светилась изнутри. Врач был молод, лет тридцати, с интеллигентным, спокойным лицом. На его груди красовался не привычный красный крест, а стилизованное золотое древо жизни, обвитое лентой с надписью: «ВНКЦ „Здравница“. Филиал №17. Д-р Р. С. Каримов».