На этом Вешний с Асей уехали в ОБЛИК, откуда они вернулись уже под вечер, уставшие, но явно с триумфом.

— Прошло как надо, — подтвердил мое впечатление Вешний. — Сразу лицензию на руки там не выдают, разумеется, но дело пущено в ход, прошение принято, поручительство моё записано. Через какое-то время ваша колдунья лицензию получит, никуда не денется. А уж с нею пускай идёт в городскую управу и выправляет себе новый паспорт. Тогда и заживёт спокойно, без оглядки.

Я поблагодарил его и отдал артефакт. Вешний принял его, проверил мельком, остался доволен. На том мы и разошлись.

На следующий день, когда хлопоты с лицензией остались позади, мы по обыкновению собрались на завтрак в кафе через два квартала от Лавки. С улицы тянуло стылым, снег на сапогах таял у порога мутными лужицами, а внутри стояло тепло и тесная толкотня голосов. Хозяйка принесла наше обычное, не спрашивая: чашки горького и пироги.

Ася отодвинула чашку, не пригубив.

— Бумагу приняли, поручительство записали, прошение в ход пустили. А лицензию скоро получу на руки, ждём. Сколько правда ждать, не сказали, — она явно нервничала.

— Столько, сколько у них заведено, — сказал я. — Работу конторы ты не ускоришь, прекрати дергаться, мы сделали все что могли.

— Ага, прямо вот так сразу прекратила дергаться после того как ты сказал! — огрызнулась она.

— Ну сама мне тогда скажи, насколько по-твоему поручительство Вешнего сработало на ОБЛИКовцев?

— Ну… — протянула она. — Сработало. Колдунов в империи, конечно, не любят, но при этом тех, кто готов работать на государство, ценят и уважают заметно больше магов того же ранга, так что перед ним все прямо стелились.

Сёма кивнул, не отрываясь от тарелки.

— Значит все в порядке. К тому же я по нему сразу увидел, что надёжный, — сказал парень.

— По нему он видел, — Ася фыркнула, но уже без злости, и придвинула к себе капустный пирог. — Знаток.

[Ворчит, а сама рада. Когда она уже перестанет хотя бы себе врать?]

— Кто ее знает? — прошептал я.

— Чего сказал? — буркнула Ася.

— Ничего.

— Вот то-то.

Я смолчал, чтобы не сглазить ей хорошее утро, и взялся за кофе.

Хозяйка между тем вернулась за стойку и принялась перетирать и без того сухие кружки. И, откинувшись на спинку с чашкой горького, я зацепился за нее взглядом и заметил, что красные руки её двигались медленно, без обычной сноровки, а лицо было потухшим.

Кстати, прежде она встречала нас от порога, как постоянных клиентов, успевала и про погоду спросить, и пошутить, пока несла пироги. Нынче поставила тарелки молча и ушла к стойке, будто ей разом стало не до гостей.

Допив кофе, я поднялся и подошёл к ней.

— Глашенька. Что у тебя стряслось? — спросил я.

Ей было уже за сорок, но мы так хорошо общались, что уже давно обращались друг к другу на ты.

Она отложила полотенце, помолчала, словно решая, стоит ли изливать свое горе.

— Да птичка моя, Петя. Канарейка. — Голос у неё сел. — Я её третий год держу. Бывало, с рассвета до вечера пела и по клетке металась, на пальце сидела. А теперь забилась в угол комочком, перья нахохлила, головы не поднимает. Не поёт, не летает. Корм и тот клюёт нехотя. Уж я её к лекарю снесла на другой конец города. Он её осмотрел со всех сторон, и крылья щупал, и в горлышко глядел. Здоровая, говорит, всё при ней. А отчего сидит сиднем, того и сам в толк не возьмёт. Вот и я не возьму. Сердце изболелось на неё глядеть.

— Раз по лекарской части у неё чисто, дай, может, я зайду с другой стороны. По нашей. — Я говорил негромко, чтобы за соседними столами не было слышно. — Без платы, по-соседски. Мы у вас не первый месяц кормимся, сочтёмся потом как-нибудь.

Она глянула недоверчиво, потом потеплела.

— Да неужто ты и по птичьей хвори разумеешь? — поинтересовалась она.

— По всякой случается. Давай поднимемся к ней, погляжу, что за беда.

— Так пойдём, чего уж тянуть. — Она кликнула девчонку, что мыла посуду в углу, велела приглядеть за залом, развязала фартук и кинула его на стойку.

Я обернулся к своим.

— Открывайте Лавку, держите торговлю. Я задержусь, — предупредил я.

— Понял, Пётр Алексеевич. — Сёма поднялся во весь рост, пригнул голову под притолокой. — Ась, я тебя внутри буду ждать.

— Ага, — кивнула Ася, чуть быстрее начав двигать челюстями.

Следом за хозяйкой я двинулся к узкой лесенке за стойкой, что вела на второй этаж.

Квартирка наверху была в одну комнату с закутком под кухню, тёплая от плиты, что грела снизу через пол, обжитая до последнего угла. На окне в горшках стояла герань, по стенам в рамках висели выцветшие светописи.

Пахло чем-то печёным и сухими травами от занавесок. Клетка с птицей висела на крючке в простенке между окном и шкафом. Канарейка сидела на нижней жёрдочке, втянув голову в плечи, и не повела ею, когда мы вошли, только медленно моргнула, будто ей и на гостей сил было жаль.

Я подошёл вплотную, всмотрелся в птицу своим чутьём, сверху донизу, от хохолка до лапок. Ровно и пусто. Ни чужого следа на ней, ни порчи. Прошёлся ещё раз, медленнее, придирчивее, выискивая хоть тончайший зацеп. То же самое. Птица была чиста.

— По моей части она тоже здоровая, Глаш, — вынес я вердикт.

— Так где ж она тогда, хворь-то? — Хозяйка прижала руки к груди.

Ответил я не сразу. Птица чиста, стало быть, причина не в птице. А вянут обе разом, и канарейка, и хозяйка. Когда двое под одной крышей теряют силы в одну и ту же пору, разумнее искать одну общую беду на двоих, чем верить, что птица заболела сама по себе, а женщина просто загоревала ей вслед.

— А сама ты как? Как себя чувствуешь в последнее время?

— Я-то? — Она удивилась, что спрашивают про неё. — Да ничего особенного со мной. Устаю только быстро, к вечеру ног под собой не чую, валюсь как подкошенная, а прежде до ночи на ногах выстаивала. Так это я за неё, за глупую, извелась. Сердце не на месте, оттого и сил нет.

— А может, — я смотрел на клетку. — Может, у вас с ней одна беда на двоих, общая. Наверное пока не скажу, просто думаю вслух. Но чтобы вы обе разом сникли, это неспроста.

Она опустилась на табурет и поглядела на канарейку уже по-другому, с испугом.

— Скажи, Глаш, не появилось ли у тебя чего нового? В доме, в жизни. Незадолго до того, как птица начала сдавать. Вещь какая, человек?

Хозяйка порозовела, поправила платок на плечах.

— Да что у меня нового заведётся, в мои-то лета… — Она махнула рукой, смутясь. — Разве вот человек один объявился. Познакомились по осени, недавно совсем. Хороший, степенный. Работящий, своё дело держит, мастерскую сапожную. Заходит ко мне вечерами, посидим, чаю попьём, поговорим о том о сём… ну и… всякое прочее, — она слегка покраснела. — Без серьёзного пока что, но все-таки взрослые люди. А ты к чему про это?

— А что, если я с вашим знакомым повидаюсь? — Я сказал это легко, чтобы её не встревожить. — По-соседски, без всякой задней мысли. Гляну заодно, нет ли при нём какой вещи, что вам с птицей во вред идёт. Бывает ведь, человек хорош, а носит при себе что-нибудь недоброе, и сам про это не знает.

Она прыснула, и от смеха ей будто отлегло.

— Да отчего же не познакомить, познакомлю с превеликой радостью. Он завтра как раз придет. Сперва мы в кафе ужинаем с ним, часов в семь, а после ко мне поднимемся. Вот к тому часу и загляни, я вас и сведу.

Пообещав не опаздывать, я простился с хозяйкой, спустился вниз и пошёл в Лавку.

Назавтра я пришёл в кафе к назначенному времени. Сел в дальний угол, подальше от стойки, чтобы до поры не маячить на виду. За окном валил мокрый снег и тут же оплывал по стеклу, на улице уже было темно, день в декабре короток. Глаша кивнула мне от стойки, я кивнул в ответ. Взял горький и стал ждать.

Долго ждать не пришлось. Дверь стукнула, впустив с улицы клуб холода, и вошёл мужчина, на которого Глаша мне многозначительно показала глазами. С виду самый обыкновенный, чуть постарше хозяйки, с проседью в волосах, спокойный и неторопливый.