— У неё была ангина, — сказал он наконец, не глядя на меня, смотря в огонь. — Самая обыкновенная детская ангина. Полежала, поднялась. А потом всё пошло не так. Врачи, сколько мы их ни звали, говорят одно: порок сердца. Слабое, говорят, сердце, с тех самых пор и навсегда. Поддерживать можно. Вылечить нельзя. Мы возили её ко всем, кого только знали. И к простым лекарям, и к лучшим магцелителям столицы. Целительная магия и артефакты её держат, гасят приступы, когда совсем подопрёт, отводят беду. Но магия её не лечит, только поддерживает на плаву. Лет десять ей дают, не больше. Пятнадцать, если беречь как зеницу ока. И все эти годы пройдут вот так, как ты её сейчас видел. В постели, при задёрнутых шторах, от приступа до приступа.

— Мне жаль, граф, — сказал я, и это была чистая правда. — Искренне жаль. Это страшное горе.

Он коротко кивнул и принял мои слова просто, как принимает их тот, кто давно отплакал своё.

— Спасибо. — Граф помолчал. — А теперь про Виктора. Теперь ты, думаю, догадываешься, ради чего он все эти годы рвёт под себя всё, до чего дотянется. Есть одна легенда, старая, наполовину проверенная. Что архимаг Апостофин, один из лучших артефакторов в истории, будто бы изобрёл на склоне лет артефакт-панацею. Вещь, что исцеляет любую хворь, какую ни назови. И будто бы лежит она и поныне в его тайнике, которого с самой его смерти никто не нашёл.

— И Виктор, — медленно проговорил я, уже понимая, — все эти четыре года ищет тайник Апостофина, чтобы спасти сестру.

— Да. Чтобы вытащить оттуда панацею и поднять Лену на ноги. Всё, что он сделал, всё, что натворил, и тебе, и десяткам других, всё до последней мелочи было ради этого. Ради неё.

— Цель добрая, граф, спорить не стану. — Я не отвёл глаз. — А вот средства негодные, тут спорить тоже не о чем. Самый банальный вопрос: что скажет ваша Лена, когда выздоровеет и однажды узнает, какой ценой её спасали?

Граф долго, очень долго молчал, глядя в огонь.

— Об этом он не задумывается, — сказал он наконец. — И я, признаюсь честно, тоже долго не задумывался. Началось всё это четыре года назад, когда с Леной всё окончательно определилось и врачи развели руками. С того самого дня Виктор и начал подминать под себя всё подряд, без разбора. Я поначалу был даже рад. Сын спасает сестру, работает блестяще, с таким холодным умом, какого я мало в ком встречал. Я гордился им. А потом мало-помалу понял, что и сам уже толком не знаю, как далеко протянулись его сети и сколько народу в них запуталось. Но, подумав, останавливать его я не стал. Что там с посторонними людьми, до того мне дела нет. Они мне посторонние. А она мне дочь.

Он помолчал. Мне нечего было ответить.

— Теперь о деле, ради которого, в сущности, всё. — Голос графа стал ровнее и суше, ушло из него отцовское. — Я читал нынешние утренние газеты. И Виктор их читал. Он узнал вашу руку в этой статье, ваш почерк, и в этом я склонен ему верить. Особенно после того, как увидел, какой вы человек. Так вот, слушай внимательно, — он перешел на «ты» так резко, что меня внутренне аж дернуло. — Будешь и впредь мешать, путаться под ногами, ополчится уже не один Виктор, ополчится весь наш род, всем весом и всеми связями. Дочь свою я подниму, чего бы это ни стоило и кто бы ни встал поперёк. И кто встанет, того мы сметём. За прошлое я на тебя зла не держу. Сын мой ударил первым, ты лишь оборонялся, и в итоге ответил достаточно жестко. Теперь вы квиты. И вот тебе моё графское слово: лично Виктор тебя больше пальцем не тронет, за это отвечаю я сам. А понадобится ему что-нибудь из Лавки Апостофина, он придёт к тебе в открытую, спросит и предложит честную цену. Так теперь у нас будет заведено.

Он поднялся из кресла во весь рост.

— Но я твёрдо рассчитываю, что после нынешнего вечера, после всего, что я тебе показал и сказал, ты не станешь лезть в наши семейные дела впредь лишь оттого, что тебе не по нраву наши методы. Иначе, Пётр, последствия тебе сильно не понравятся. Я предупредил, и предупредил один раз.

— Я подумаю над вашими словами, граф, — сказал я ровно.

Он не стал ни давить, ни требовать ответа сейчас же.

— Думай, думай, время пока есть. — Граф протянул руку и позвонил в колокольчик. — А теперь ступай, тебя ведь, как-никак, звал Виктор, нехорошо томить. Тебя проводят к нему. Всего доброго, Пётр.

Меня провели через весь огромный дом, в другое его крыло, и впустили в кабинет. Виктор сидел за массивным столом над бумагами и, увидев меня, неторопливо поднялся навстречу.

— Пётр Алексеевич. — Он чуть склонил голову, безупречно учтиво. — Рад, что вы приехали. Хотя, признаться, не ждал, что отец перехватит вас первым.

— И вам здравствовать, Виктор Петрович. — Я оглядел кабинет. — Уютно тут у вас под арестом. Хорошо устроились.

— Дом располагает. — Ни тени смущения, ни даже паузы. — Отец мой, я полагаю, уже всё вам изложил. От себя добавлю коротко. Покуда вы не лезете в мои дела, я не трогаю ваши. Такой порядок меня устраивает. Но в одном пункте я с отцом расхожусь, и хочу, чтобы вы услышали это от меня лично.

Голос у него оставался ровным, почти любезным.

— Если я однажды узнаю, что тайник Апостофина находится в вашей Лавке. Или что ключ от него у вас в руках. Или хотя бы что у вас есть верные сведения, ведущие к нему, а вы откажетесь отдать мне это добром или за честную плату, то цивилизованно, как просит отец, я вопрос решать не стану. Я начну с вами настоящую войну. Без всяких правил.

— Я был сейчас у вашей сестры, Виктор Петрович. — Я смотрел ему в глаза. — Видел её. И то, что с ней приключилось, действительно ужасно. Её мне жаль, искренне, до боли. А вот вас не жаль нисколько.

Он молчал и слушал, не перебивая.

— Так что ты тоже послушай мое предупреждение, — продолжил я. — Если спасение Лены не будет грозить ни мне, ни моим близким, я готов помочь. По-настоящему помочь, потому что речь будет идти о жизни маленькой девочки. Но если ты хоть раз нарушишь слово или тронешь кого-нибудь из моих, я тоже мигом забуду про всякую цивилизованность. И тогда мы с тобой поглядим, кто из двоих останется стоять на ногах в самом конце.

Виктор смотрел на меня долго, изучающе, без вражды и без тепла.

— Договорились, Пётр Алексеевич, — наконец сказал он.

— Договорились, Виктор Петрович.

Меня отвезли обратно в город той же мягкой повозкой, в той же услужливой тишине. В Лавку я вернулся уже к полуночи, продрогший и голодный. Ася и Сёма не легли спать, дожидались меня, и по лицам видно было, что все извелись.

Я рассказал им всё, без лишних подробностей, но честно: и про девочку за задёрнутыми шторами, и про то, ради чего на самом деле Виктор четыре года кряду ломал чужие судьбы.

Сёма сидел, сцепив на столе свои огромные руки, и долго, тяжело молчал, переваривая.

— Сестрёнку, стало быть, спасает. — Он медленно покачал головой. — А я-то на него думал, что он просто гад, каких ещё поискать. А оно вон как обернулось.

— Гад он и есть, — резко, не дав себе размякнуть, сказала Ася. — Оттого, что у гада сестра больна, методы его ни на волос чище не делаются. Ты подумай, сколько народу он под себя подмял, скольким жизнь поломал ради этой панацеи. И не поморщился.

Они оба замолчали надолго, переваривая услышанное. Я ясно видел, что Виктор открылся к ним с новой, неожиданной стороны, и эта сторона не давала им покоя. Но дальше этого дело не пошло.

— Противник, — сказала наконец Ася, подбирая слово. — Ладно, врагом мы его пока перестанем считать. Но противник, каким был, таким и остался.

Сема кивнул. Я тоже.

Утром тридцатого декабря я развернул за прилавком свежую газету, ещё пахнущую типографской краской, и сразу, на первом же развороте, увидел ответ на вчерашний укол от Николая.

По каждой строчке чувствовалось, что написавший статью журналист говорит от лица дома Морозовых. По ней выходило так.