Тем же вечером я отправил весть Жарову. Кольцо и всё, что вышло из ларька, ушло к нему наутро без лишних слов. Марк провёл всё по-тихому, как умел.

Назавтра мне предстояло выбраться в Заречье, к Аркадию Тихоновичу, уговорить его взять нового подмастерье. А у Глаши с Станиславом теперь все должно было пойти на поправку. И у них, и у их птички.

Николай Ростовцев приехал под вечер двадцать седьмого декабря, и по тому, как он вошёл, я понял, что дело скверное. Обычно собранный и скупой на движения, теперь он был на взводе. В руке он держал сложенный вчетверо лист с тяжёлой сургучной печатью и мял его так, будто хотел и показать, и спрятать разом.

— Пётр. Простите, что без предупреждения, не до приличий мне сейчас. — Он положил письмо на стол передо мной и придавил ладонью. — Прочтите. Я весь день с этим хожу и не знаю, что делать. Может совет дадите какой, не знаю даже.

Письмо было от дома Морозовых. Официальное, на плотной кремовой бумаге, с оттиснутым в углу гербом и округлыми вензелями.

Дом Морозовых извещал, что ожидает вердикта Ростовцевых по предложению о назначении Виктора Петровича Морозова младшим партнёром компании «Перевозки Чёрного Льва», и просил с ответом не затягивать.

— Я был уверен, что Виктор после всех судов про вас, Ростовцевых, забыл, — сказал я, нахмурившись.

— Мы все так думали. — Николай не сел, заходил вдоль полок, не находя себе места. — Никаких документов мы не готовили, ни о чём таком и речи не вели, с акционерами после его обвинений вообще ничего не обсуждали. А теперь вот это. И самое скверное, давит уже не он один. Давит весь дом Морозовых, всем своим весом.

Род у Морозовых был графский, как и у Ростовцевых, но на том всё родство между ними и кончалось. Денег и связей у Морозовых было столько, сколько Ростовцевым и не снилось. Захоти такой дом дожать и так шатающийся после всего произошедшего в последние полгода род, ему и шантаж был бы без надобности.

— Вы во всей этой истории были изнутри, Петр, видели и знаете Виктора ближе, чем я. К тому же человек вы крайне незаурядный, я уже давно это понял. Вот и подумал, что, может быть, появятся у вас какие идеи, что мне в голову не пришли.

— Что же, — вздохнул я. — Давайте подумаем.

Я махнул рукой и мы поднялись на второй этаж и сели в кабинете. Николай, помолчал, собираясь, и разложил передо мной, как оно всё устроено.

— Виктор у нас в «Чёрном Льве» акционер мелкий, пакет у него тоже крошечный. — Он говорил ровно, по-деловому. — Но и такого пакета по уставу нашей фирмы довольно, чтобы метить в совладельцы. Ни устава, ни закона он не нарушает, всё чисто. А дом Морозовых подкрепил его предложение своим, приложил бумагу о сотрудничестве и посулил «Чёрному Льву» спонсирование, такие деньги, каких мы отродясь не видели. Откажем, и выйдет, будто мы от выгоднейшего партнёрства нос воротим из одной спеси.

— Ну, как бы, это ведь ваше дело, нет? — повёл бровью я.

— Вы ведь понимаете, что дело не только в предложении. — Он потёр лицо ладонью. — Я никак не поручусь, что в ответ Морозовы не пустят в ход всё то, что Виктор за годы насобирал на отца. Смерть матери. Хищение у инвесторов. И хуже того, хищение у империи.

— Понимаю, — кивнул я. — И разве у вас нет вариантов?

— Выход у меня есть, один, на самый крайний случай. — Голос у него сел, он смотрел на стол. — Сказать им в лицо, что отец давно отошёл от дел, я теперь глава фирмы, я ничего не знал. Тогда весь спрос будет с отца, а с меня и с фирмы взятки гладки. Только это уже не штрафы и не позор. Это тюрьма, и надолго. Выходит, я своими руками отца за решётку отправлю.

— Возможно, это и будет его способ искупить свою вину за все, — протянул я без всякого злорадства, просто подводя итог тянувшейся линии ошибок графа Ростовцева.

— Я думал об этом, признаюсь. Но он только-только жизнь начал заново: перед Варей повинился, с Анной этой разобрался, характер свой… — он запнулся, — поумерил. На это я пойду в самую последнюю очередь, когда уж совсем к стене припрут. Либо он в тюрьму, либо мы всем домом ко дну. Третьего пока не вижу.

— А Чернов? — спросил я. — Барон. Он же у вас в деле сидел не один год, воровал, мы с вашим отцом его за руку поймали и прижали. Может, через него?

— Чернов вёл перевозки да персонал. — Николай качнул головой. — К казённому подряду его и близко не подпустили бы, не по чину. На него не спихнуть ни рубля.

Еще минут пять мы накидывали друг другу варианты, но сами же их отметали. Тупик, со всех сторон тупик.

[Как жаль, милый, что вся помощь графа Огарёву нипочём не покроет того, что он крал у государства.]

Неожиданно я зацепился за эту тихую мысль, оброненную будто невзначай, и она вдруг развернулась во мне целиком, от начала до конца.

— А ведь хищение у инвесторов и хищение у государства это две совершенно разные истории, — проговорил я.

Я приглядывал за тяжбами Виктора, без удовольствия наблюдая, как его адвокаты разваливают одно обвинение за другим. Обвинений против него оставалось много, и самое тяжёлое, про казённые деньги, никуда не девалось. Так что судиться ему предстояло долго, но тихо это дело, как с Савельевым, явно не смогло бы кончиться. Но пока в памяти людей был свеж этот скандал, на этом можно было сыграть.

— Что вы имеете в виду? — поднял взгляд Николай.

— Мы опередим их. Заявим сами, первыми, пока они только собираются. — Мысль шла легко, я едва поспевал её выговаривать. — Подадим вашего отца ровно таким, какой он на самом деле есть, просто опустив часть правды. Согрешил, да: жену вовремя не уберёг, инвесторов обобрал. Но раскаялся, и не на словах: он ведь разыскал Огарёва, поставил калеку на ноги. К тому же вернул людям деньги до копейки, а сейчас передал дело вам. Вот вам покаяние, живое, в делах. А про господряд, про казну, мы будем молчать. И если после этого Морозовы сами вытащат казну на свет, чтобы вас дожать, то при уже подмоченной репутации Виктора это ударит не по вашему отцу, а по самому Виктору. Подумайте, как это выглядит со стороны. Человек, которого только что прилюдно уличили в подлогах, шантаже, кражах и прочем вдруг обвиняет ещё одного, и как раз того, чью фирму ему до зарезу хочется прибрать. Кто ему поверит?

Николай долго молчал, не поднимая глаз, перекатывая в голове сказанное.

— А ведь это может сработать. — Он медленно поднялся. — Но тут надо с умом повернуть, найти верного человека, не абы какого писаку. Спасибо вам, Пётр Алексеевич. Знал ведь, что не зря к вам через весь город ехал.

Мы простились у дверей, и он уехал в ночь, в метель.

Когда дверь за ним затворилась и стук колёс растаял, Лавка тихо спросила:

[Скажи, милый. А это честно, вот так умалчивать? Оставить виноватого без настоящего наказания. Он же правда крал, его не подставили, как ильиного Олега.]

— Честным я это не считаю, тут ты совершенно права. Скрывать правду нехорошо, как ни поверни.

[И всё-таки скрываешь.]

— Пострадавшим вернули всё, до последней копейки, да ещё и с процентами сверху, никто из инвесторов в накладе не остался. А за казённое, которое, кстати, тоже вернул, граф расплачивается теперь иначе, не деньгами. Тем, что заново, с нуля строит жизнь, потеряв почти всё, что имел, и понимая теперь, до самого дна, что он натворил и чего уже не вернёшь.

[Это не то же самое, что отсидеть за решеткой.]

— Не то же. И соразмерным я это, по совести, не назову, ты опять права. — Я посмотрел в тёмное, залепленное снегом окно. — Но Николай прав в другом, и это другое для меня перевешивает. После того как человек проделал внутри себя такую работу, по-настоящему, сажать его уже не хочется. Осознание вины, искупление, попытка исправить хоть что-то из того, что можно, и тюрьма — это разные вещи. Первому я рад от души. Ко второму отношусь максимально ровно, без торжества, но и без охоты.