— Извольте. — Брюханов уселся на предложенный стул, поставил трость между колен, сложил на набалдашнике обе ладони и заговорил с напором. — Я везу в Грозов антиквариат. Большую партию, два года собирал её по всем северным губерниям, по усадьбам, по наследникам, по разорившимся домам. Сделка у меня с Грозовским историческим музеем, на полтора миллиона. Бумаги подписаны, задаток внесён, музей ждёт груз к описи. Ехали мы торговым обозом, и эта вот особа, — он повёл подбородком в сторону Азалии, — ехала тем же обозом, попутчицей. На въездном досмотре стража сверяла грузы по накладным. Дело обычное, законное, я к досмотрам привычный. И тут ваша знакомая, которую никто не звал, не спрашивал и близко не подпускал, лезет к моим телегам, хватает мой товар голыми руками и на весь досмотровый двор кричит: фальшивка! Стражники, понятно, уши навострили и арестовали груз целиком, до разбирательства. Сделка стоит. Музей ждать не станет, у музея свои сроки, у них там какая-то выставка. Двадцать лет я имя строил, по кирпичику! И всё, что я теперь потеряю, до копейки, до последнего гроша, оплатит мне либо она, либо вы, милостивый государь, раз уж вы за неё вступаетесь!

Он выговорился и умолк, тяжело дыша. Сёма стоял у стены, сложив руки, и взгляд купца нет-нет да и съезжал в его сторону.

— Вы закончили? — спросил я.

— Пока да.

— Тогда у меня два вопроса. Первый: что вы, собственно, предлагаете? Где и как вы намерены разбираться: в управе, в суде, у экспертов? Назовите место и порядок, и я приду туда с ней вместе. Второй вопрос: есть ли у вас хоть одно доказательство её злого умысла, кроме вашего голоса?

Брюханов открыл рот, закрыл его и побагровел.

— Доказательство у меня одно: арестованный груз и сорванная сделка!

— Это доказательство вашего убытка, Иван Кузьмич. А не её клеветы. Разницу вы, как человек торговый, понимаете лучше моего. — Я повернулся к Азалии. — Теперь вы. Расскажите, как было дело.

И потом уже рассудим, кто прав.

И тут с Азалией произошла та перемена, которую я уже видел под Белоречьем, в раскопанных подвалах. Виноватая растерянность сошла с неё разом: спина выпрямилась, подбородок поднялся, и передо мной сидела уже собранная женщина, говорившая коротко и по существу.

Только очки она по привычке сняла, взялась их протирать, обнаружила, что протирает их подолом дорожной кофты, и решительно вернула на обратно.

— Досмотр шёл медленно, телег в обозе много, я ждала своей очереди и от скуки смотрела, как проверяют груз Ивана Кузьмича. Стражник зачитывал по накладной: кувшин, древлянское княжество, шестой век от Рассвета. А кувшин стоял прямо передо мной, на откинутом борту, на самом виду. И это не шестой век, Пётр Алексеевич. Глазурь ровная, печная, наведена в современной муфельной печи: шестьсот лет назад так обжигать попросту не умели, у древлянской посуды глазурь всегда с наплывами и прогарами. Донце срезано с быстрого гончарного круга, видна спиральная борозда, а быстрый круг в тех землях появился лет на двести позже. Роспись набита по трафарету, мазок мёртвый, без нажима. Это новодел, и даже не из лучших. Я так и сказала. Вслух, да. Громко, наверное. — Она на секунду запнулась и упрямо тряхнула головой. — Стражники стали расспрашивать, кто я такая и откуда такие познания. Я предъявила документы: я сотрудница Новоградского исторического института. Тогда старший попросил меня поглядеть остальной товар, раз уж я тут. Я поглядела. Часть подлинная и хорошая, честная. А часть точно такой же новодел, как тот кувшин: где глазурь, где литьё, где трафарет. Груз опечатали до разбирательства, мне выдали повестку: явиться, когда вызовут эксперты. Вот и всё. Никакого умысла у меня не было и быть не могло, я этого господина до обоза в глаза не видела. Я увидела подделку и сказала, что вижу. Это моя работа.

— Работа! — Брюханов хлопнул ладонью по набалдашнику. — Топить честных людей среди бела дня, вот её работа! Начиталась книжек и судит о товаре, который ей не по карману!

— Иван Кузьмич, — сказал я. — Эту барышню я знаю по делу. Своими глазами видел, как она работает, и видел, чего стоит её слово в её ремесле. Поэтому скажу вам прямо, как и обещал: из вас двоих неправду здесь говорите вы. Но допустим даже, что я ошибаюсь. Допустим, о подделках вы знать не знали, и вас самого надули поставщики по всем тем северным губерниям. Тогда тем более: до заключения экспертов обвинять её в клевете и требовать денег вы не вправе. Экспертиза разберёт ваш товар по косточкам и скажет своё слово. Вот его и дожидайтесь, а в моём доме вам делать больше нечего.

Брюханов посидел ещё мгновение, двигая желваками под бакенбардами. Потом поднялся, одёрнул шубу, перехватил трость и пошёл к дверям, и Сёма посторонился ровно настолько, чтобы дать ему пройти. У самого порога купец остановился, обернулся, и в голосе его вдруг прорезалась вкрадчивая, почти ласковая нотка.

— Стало быть, так и запишем: ждать экспертизы. А ежели экспертиза, милостивый государь, никаких подделок не найдёт? Ежели весь мой товар окажется подлинным, до последней плошки, а? Тогда вы, заступник, возместите мне всё, что я потерял? При свидетелях спрашиваю.

— Если вы окажетесь правы, деньги найдутся, — сказал я.

— Запомню, — сказал Брюханов, водрузил цилиндр поглубже и вышел.

Колокольчик отзвенел ему вслед, и в зале сделалось тихо.

Азалия сникла на стуле и стащила со лба очки, повертела их в пальцах и зачем-то убрала в карман кофты.

— Простите меня, Пётр Алексеевич. Ехала к вам в гости, мечтала, как переступлю этот порог. И вот переступила: втянула вас в дрязгу, да ещё и денег ему наобещали из-за меня.

— Вы всё сделали правильно, — сказал я. — Грош цена такому эксперту, который видит подделку и молчит. Так что совесть ваша чиста. А вот гость наш мне очень не понравился, и совсем не тем, что кричал. Дело нечисто.

— Чем нечисто? — спросила Ася из-за прилавка. — Наглец и наглец, каких на базаре пучок за пятачок. Сёма на него надышал, он и сдулся.

— В том и штука, что слишком быстро сдулся. Человеку, если верить его же словам, грозит разорение: сделка на полтора миллиона, внесённый задаток, имя, которое он строил двадцать лет. За такие деньги бьются до последнего: грозят судом, нанимают стряпчих, осаждают дом. А он покричал, получил один отказ, развернулся и ушёл. Почему?

— Понял, что здесь не выкричит? — предположила Ася.

— Допустим. Но тогда зачем он вообще сюда приходил? Товар арестован, экспертиза вскроет подделки и без всякой Азалии, своим чередом. Её после этого никто ни в чём не обвинит, и взять с неё будет нечего, хоть кричи, хоть не кричи. Он торговец, считать умеет. Выходит, шёл он сюда не разбираться.

— А зачем? — Азалия подалась вперёд и слушала уже во все глаза.

— Вижу два ответа. Либо он надеялся выбить деньги нахрапом, с ходу, пока вы напуганы, одна в чужом городе и без поддержки. На это похоже было первые пять минут. Либо, что вернее, он приходил, чтобы взять с меня обещание, что в случае отсутствия подделок я возмещу ему потерю сделки.

— Но подделки ведь есть!

— Вот именно, — кивнул я. — Оставайтесь у нас, Азалия, никуда не уходите, я скоро буду.

Жаров выслушал меня, не перебивая. Сидел он за своим столом, вертел в пальцах карандаш и только раз, на полутора миллионах, сделал пометку на четвертушке листа.

— Какие у тебя в итоге подозрения? — спросил он, когда я закончил предысторию.

— Пока идёт разбирательство, его товар лежит на складе и дожидается экспертов. Но я уверен, что его накладные не описывают предметы в грузе досконально. Вряд ли даже музейные работники заполняют свои документы настолько тщательно, а он частное лицо. Скорее всего в документах будет просто: кувшин, тарелка, ларец. Без описания узоров, без точных годов, без чего-либо. По такой бумаге кувшин от кувшина не отличит ни один писарь. Подменить на складе фальшивый кувшин на подлинный, тарелку на тарелку, и ни одна душа потом и не вспомнит, тот ли это кувшин был при досмотре или другой. Достать подлинники ему по средствам: настоящий товар дорог, но куда дешевле разорения и тюрьмы. И тогда экспертиза честно покажет: всё подлинное, от первой вещи до последней. Моя подруга окажется клеветницей, а я — должником на круглую сумму.