— Не вышло, — глухо сказал Мерцалов, не открывая глаз.

— Я вижу. Это нормально. Ещё раз. Не уговаривайте её. Вы хозяин, она вещь.

Он вдохнул, выдохнул и попробовал снова. Строка дрогнула, замедлилась, и я уже было решил, что готово, но она выправилась и побежала дальше:

«Во второй раз мне показалось, что она услышала. Что-то подалось под ладонью, как дверь, которую толкнул, а она заперта изнутри. Я испугался своей надежды и, кажется, от этого всё испортил.»

— Близко, — сказал я. — Она вас слышит. Третий раз. Спокойно.

Мерцалов расправил плечи, и желваки у него встали твёрдо, он плотно зажмурился, видимо чтобы на этот раз не появилось соблазна подглядеть.

«Я собрался, как перед прыжком в холодную воду, и в третий раз велел ей: замри. Замри, кому гово»

Строка оборвалась на полуслове. Прошла секунда, другая, пятая: ни одной новой буквы.

— Всё, — сказал я. — Открывайте глаза. Получилось.

Он открыл глаза и долго, не дыша, смотрел на застывшую посреди слова строку. Потом осторожно, одним пальцем, тронул бумагу, словно проверял, не обожжётся ли.

— Стоит, — сказал он.

— Стоит. И будет стоять, пока вы не велите ей продолжать. Страницы ваши, Антон Григорьевич. И всё остальное теперь тоже ваше.

Он встал, и его наконец отпустило: плечи опустились, лицо ожило, и весь он сразу стал на десять лет моложе того человека, что три дня назад мялся у моего прилавка.

— Я ведь, Пётр Алексеевич, почти что прощаться приходил, — сказал он. — Себе я в этом не признавался, а вам признаюсь: шёл к вам, а в голове прикидывал, как дела передать и кого душеприказчиком звать. Очень боялся. Стыдно сказать, как боялся.

— И зря стыдно. Бояться тут было чего, ваш страх смотрел в правильную сторону. Зато теперь у вас в руках, я бы сказал, уникальная вещь: ею можно писать самые честные мемуары на свете. Захотели, включили. Передумали, выключили.

Мерцалов усмехнулся, впервые за наше знакомство, и усмешка у него оказалась хорошая.

— Об этом я ещё подумаю. Честность, знаете ли, хороша в меру. Особенно в мемуарах. Сколько я вам должен?

Я назвал честную цену. Он отсчитал не торгуясь, выложил деньги на верстак ровной стопкой и сверху, помедлив, положил визитную карточку.

— Контора Мерцалова, торговое посредничество. Если вам когда-нибудь что-нибудь понадобится из того, что возят или достают, вы знаете, к кому идти. В любое время и вне очереди.

Мы вышли в зал. У дверей он обернулся, приподнял шляпу, и колокольчик звякнул ему вслед. Через витрину было видно, как он идёт по набережной: шагов через десять он остановился, достал книжку, открыл, заглянул и спрятал обратно. И пошёл дальше уже другой походкой.

[Хороший был случай. Жаль только, книжку унёс: я бы почитала.]

— Напишет мемуары, купим первый экземпляр.

Ярмарка заняла городской парк целиком. Поверх заснеженных аллей развернулись ряды балаганов и палаток, между столбами повисли гирлянды флажков, выцветших за много зим, и флажки эти трещали на ветру.

Над лотками стоял дым: в одних пекли, в других кипятили сбитень в медных баках. Пахло жжёным сахаром и горячим тестом. Где-то в глубине рядов играла шарманка, перекрикивались зазывалы, и у жаровен грели руки те, кто уже нагулялся. По расчищенным дорожкам в обе стороны стекал народ, нарядный, по-воскресному неторопливый.

Мы вошли вчетвером со стороны набережной: я под руку с Варей, за нами Ася с Сёмой. У самого входа кувыркались акробаты в коротких полушубках с блёстками; снег под ними был затоптан до самого льда, и сальто они крутили с него, как с трамплина.

Чуть дальше фокусник тянул из рукава бесконечную алую ленту, и мальчишка в первом ряду заглядывал ему за спину, проверяя, где у ленты конец. Возле дощатого помоста кривлялись двое клоунов, и детвора вокруг визжала от восторга.

— Сначала еда, — сказал Сёма и потянул носом в сторону лотков.

— Мы час назад завтракали, — сказала Ася.

— Так то завтрак.

— А это что будет?

— А это ярмарка, — со всей важностью ответил Сема.

Ася открыла рот, подумала и закрыла: крыть было нечем.

— Давай сначала все-таки аттракционы? — просто предложила она.

— Ладно. Еда никуда не денется, — мирно согласился Сёма, помолчав. — Я подожду.

— По рядам еда встретится первой, еще на подходе к аттракционам, — подытожил я.

— Вот видишь, — сказал Сёма Асе, тут же снова вернувшись на свои старые рельсы.

Шарманка тем временем доиграла одно и завела другое, такое же.

[Слышишь шарманку, милый? Вторая труба западает. Её лет десять никто не чинил, бедную.]

Я усмехнулся. Варя поймала усмешку и подняла бровь.

— Что?

— Шарманка фальшивит, — сказал я чистую правду. — Профессиональное.

— И тебя это веселит?

— Меня это умиляет. Столько лет не чинена, а играет.

— Сейчас ты пойдёшь её чинить.

— Удерживай меня.

Варя взяла меня под руку покрепче, и мы пошли по рядам, никуда не торопясь: торопиться в этот день было некуда. Сёма шёл первым, и толпа расступалась перед ним сама, а мы двигались следом, как за плугом. Зазывалы кричали с обеих сторон разом, и каждый обещал такое, чего больше нигде во всём свете не покажут.

Силомер встретился первым: дощатый помост, столб с разметкой до самого верха и тяжёлый молот на длинной рукояти. Колокол на верхушке был начищен до сияния: звонил он, судя по всему, нечасто.

Удар по наковальне подбрасывал груз вверх по столбу, и кому хватало силы, у того груз доставал до колокола на верхушке. Вдоль разметки шли надписи, от обидного «Попробуй ещё» внизу до «Богатырь» под самым колоколом. Смотритель зазывал прохожих:

— А ну, кто силён! Колокол звонит, ярмарка слышит, приз даём!

— Иди, — сказала Ася Сёме.

— Зачем?

— Затем. Хочу посмотреть.

Сёма посмотрел на столб с сомнением, на молот с уважением. Молот он взял так, как берут чужой инструмент: осторожно, примеряясь к весу. Перехватил рукоять раз и другой, повернулся к смотрителю.

— Бить сильно? — спросил он.

— Бей, милок, как умеешь, — разрешил смотритель.

Зря он это сказал.

Груз взлетел по столбу и грянул в колокол так, что тот завертелся вокруг оси. Планку с отметкой рекорда снесло, сам груз заклинило под верхушкой, и внутри столба отчётливо хрустнуло. Эхо пошло гулять по рядам. От соседних лотков начали оборачиваться, и вокруг помоста стала собираться публика: даровое представление на ярмарке чуют издалека.

Смотритель схватился за голову.

— Сломал! Ну кто ж так бьёт, оглашенный!

— Я не ломал, — виновато сказал Сёма и аккуратно прислонил молот к помосту. — Просто ударил.

[Надеюсь, колокол им было не очень жалко.]

— А рекорд? — спросила Ася. Голос у неё подрагивал. — Рекорд-то он побил?

— Рекорд! — смотритель всплеснул руками. — Да у меня тут механизм, барышня! Где я вам посреди зимы мастера найду?

Мастер стоял прямо перед ним. Руки у меня по старой памяти чесались заглянуть внутрь: судя по звуку, там соскочила собачка храповика, работы на полчаса. Но чинить ярмарочные силомеры в свой выходной я не нанимался, а потому просто отсчитал ему на починку. Смотритель повеселел на глазах, пересчитал и спрятал деньги куда-то в недра кармана.

— Засчитан рекорд! — объявил он во всеуслышание. — Засчитан, и побьют его нескоро! Только… не пытайтесь больше, пожалуйста.

Публика одобрительно загудела. Из задних рядов попросили повторить. Смотритель замахал руками так, что чуть не слетела шапка.

Ася отвернулась и давилась смехом в варежку.

— Сёма, — сказала она, отсмеявшись, — ты первый человек на моей памяти, которого так вежливо попросили больше не быть сильным.