[Понимаю, милый. Мне просто надо было услышать это от тебя.]

Больше мы в тот вечер об этом не говорили. Я погасил лампу и поднялся к себе.

Через два дня, под самый канун Нового года, когда город уже пах хвоей и морожеными яблоками, я развернул за прилавком утреннюю газету и на целом развороте увидел свой собственный совет, развитый Николаем куда дальше и куда смелее, чем я ему предлагал.

В статье говорилось напрямую: сперва в совладельцы «Чёрного Льва» рвался сам Виктор Морозов, а теперь, не добившись своего, того же в открытую требует уже весь дом Морозовых.

Расследование очевидно вёл нанятый Николаем журналист, но подано всё было грамотно, без откровенного пиара или перетягивания одеяла, расписыванием вполне реальных фактов, «всего лишь» чуть подстроенных под нужную идею.

Тут было и интервью графа Ростовцева, и Николая, и даже барона Чернова. Чернов, надо полагать, играл против Виктора по графскому наставлению, через силу, но тут он был сам виноват.

Отдельной вставкой шло интервью Анны. Журналист, как пить дать, опросил её, не объяснив толком, к чему всё это затеяно, и она искренне пожаловалась ему на жизнь: живёт теперь хуже некуда, ничего у неё не осталось от прежнего, скучает по большому дому и по балам.

А журналист аккуратно повернул её жалобы по-своему: вот, мол, до чего довёл себя и жену этот человек, всё распродал, лишь бы искупить давнюю вину. Хорошо выкрутили, подумал я, не сумев сдержать улыбки.

Тут же лежала вся история: и про покойную Елену, первую жену графа, которую он когда-то не сумел и не захотел вовремя уберечь, и про Огарёва. Огарёв тоже давал интервью, и рассказывал, как граф сам явился к нему, повинился в глаза и поднял калеку на ноги.

А ещё хитрее было сделано вот что: ни один из этих случаев искупления в статье не имел при себе даты, ни числа, ни года. И у читателя само собой складывалось, будто граф кается уже давно и помногу, не первый год.

А под самый конец вся статья оборачивалась прямым уколом Морозовым. Журналист с негодованием возвращался к начальной теме статьи про желание Морозовых протиснуться в управление «Черного Льва». Заявлял, что подобное желание с высокой долей вероятности было вызвано падением доходов после начала всех тяжб против Виктора Морозова, из-за чего роду потребовался еще один источник дохода.

И в самом конце выворачивал, что такие как Виктор могут что угодно придумать, чтобы добиться желаемого, даже (О УЖАС!), заявить, что граф воровал еще и у самой империи. Но это было бы верхом наглости и бесчестия с их стороны.

Просто гениальный твист.

Чуть позже от нескольких клиентов я выяснил, что те же самые статьи, слово в слово, вышли в то утро и в других газетах, во всех, до каких Николай сумел дотянуться. Не поскупился, раструбил на весь город разом.

А вечером того же дня, едва стемнело, к Лавке подкатила крытая повозка на мягком ходу. Человек в тёплой ливрее, до приторности вежливый, вошел в лавку, снял шапку и передал, что меня покорнейше просят пожаловать в загородное поместье Морозовых, и что повозка целиком в моём распоряжении.

Лавка тут же начала меня отговаривать.

[Не езжай, милый. Прошу тебя. Это их дом, их земля, их люди. Опасно.]

Я покачал головой, отвернувшись от посланника, чтобы он не видел, что я говорю:

— Будь Морозовы из тех господ, что решают дела ножом в тёмном переулке, я бы давно об этом знал. Записную книжку Виктора я прочел до последней строчки, и за все месяцы тяжб против него не всплыло ни единого такого случая. Не их это был почерк, не их манера. Они давили деньгами и законом, а не сталью.

[Всё равно мне это не по душе.]

— Я поеду, — сказал я тихо и снял с крючка пальто.

Дорога заняла около часа по укатанному снегу. Поместье оказалось действительно большим. За высокой чугунной оградой тянулась аллея под фонарями, а в глубине стояла тёмная громада дома в три этажа, с колоннами у входа и освещёнными окнами по всему фасаду.

Меня провели через просторный двор и впустили в зал. Я был уверен, что звал меня Виктор, и его и ждал. Но навстречу из глубины зала вышел не он.

Это был его отец. Граф Пётр Викторович Морозов, мужчина под пятьдесят, до того похожий на сына, что я узнал бы его и без всякого представления, по одному лицу: те же правильные черты, те же высокие скулы, только всё крупнее и тяжелее, налитое возрастом и властью.

Светлые волосы, ещё не тронутые сединой, аккуратные усы и короткая борода. И осанка человека, который за всю свою жизнь ни разу не усомнился, что перед ним полагается вставать.

Он отпустил слугу одним коротким движением кисти и заговорил лишь тогда, когда тяжёлая дверь за тем затворилась и мы остались в зале вдвоём.

— Граф Пётр Морозов. — Он не подал руки, просто назвался. — Вас сегодня звал к себе мой сын. Я об этом узнал и рассудил, что прежде, чем вы увидитесь с ним, нам с вами стоит поговорить самим. С глазу на глаз.

— Хорошо, но я скажу прямо, без обиняков. — Я выдержал его взгляд. — Разбираться вам нужно вовсе не со мной. А с вашим сыном. А если вы все эти годы про его дела знали и его покрывали, то и сами с ним заодно.

Он приподнял бровь, и в углах его губ дрогнуло что-то, на гнев решительно непохожее. Скорее любопытство.

— А вы не боитесь, Пётр Алексеевич, — произнёс он негромко, — что эдакие слова в моём доме сочтут прямым оскорблением дворянина? И поступят соответственно?

— Не боюсь, граф. Во-первых, мы здесь одни, без свидетелей. А во-вторых, я знаю, что попытками строить из себя оскорбленное достоинство и вызовами к барьеру, ни вы, ни ваш сын себя не утруждаете, не тот у вас размах. Вы, наоборот, прямоту цените выше расшаркивания. Оттого я и говорю прямо. К тому же, думаю, я бы разочаровал вас, если бы начал лебезить и заискивать.

Граф усмехнулся, коротко, одними губами, и без всякой злости.

— Уникальный вы персонаж, Пётр Алексеевич.

— Так зачем вы меня позвали, граф? — спросил я.

— Во-первых, — он не спешил с ответом, разглядывая меня без стеснения, — мне хотелось взглянуть, что вы за человек. Который меньше чем за год наворотил столько в моей семье и делах.

— Обычный лавочник, — пожал я плечами.

— Может быть, но лавка у вас далеко не обычная.

Я поднял бровь.

— Так вы знаете?

— О том, что Виктор как одержимый ищет тайник Апостофина? Конечно.

— Тогда может быть вы мне скажете, для чего?

Он помолчал.

— Не скажу. Но покажу. Пойдёмте.

Мы пошли длинными коридорами, всё дальше от парадных, ярко освещённых комнат, в тихую и сумрачную половину дома. У одной ничем не приметной двери граф приостановился, прислушался и приоткрыл её осторожно, едва-едва.

— Ступайте тихо, — прошептал он. — Она спит. Не разбудите.

В комнате горел приглушённый, прикрытый абажуром свет. Тяжёлые шторы были задёрнуты наглухо, ни щёлки, и в воздухе стоял тот особенный, сладковатый дух, какой держится только там, где болеют долго и без надежды.

На широкой кровати, утонув в подушках, лежала девочка лет двенадцати. Худая до прозрачности, с заострившимся, не по-детски усталым лицом и тёмными прядями, разметавшимися по белой наволочке. Она спала, но сон её не был покоем: дыхание шло трудно, с тонким присвистом на каждом вдохе, будто воздух доставался ей с боем.

[Ох, милый…]

Я смотрел на неё от порога и понимал теперь, задним числом, отчего, когда я давным-давно читал в толстом справочнике про знатные дома Грозова, про эту младшую дочь графа там не было сказано почти ничего, лишь две сухие строчки.

Граф постоял на пороге ещё мгновение, глядя на дочь, потом так же бесшумно притворил дверь и молча повёл меня обратно, к свету и теплу. В гостиной граф опустился в кресло у огня, указал мне на второе, напротив, и какое-то время молчал, собираясь то ли с мыслями, то ли со словами.