— Придём, — сказал я. — Благодарю за приглашение.

Администратор ещё раз извинился и отбыл так же бесшумно, как появился.

— Ну что, — спросил я Асю, — приятно с лицензией жить?

— Очень приятно, — сказала Ася и убрала её обратно в карман бережно, как драгоценность.

Концерт на следующий день давал камерный оркестр, инструментов десять, от скрипок до рояля. Играли они эдакую модерновую классику, размашистую, с рваными ритмами, непривычную здешнему уху.

Зал был полон: большой, с высоким потолком и рядами кресел тёмного дерева, со сценой в мягком свете. Я наслаждался от души, Варя слушала, чуть подавшись вперёд и не шевелясь. А вот Асе с Сёмой стало скучно минуте на пятой, по ним было видно.

— Можно мы пойдём? — шепнула Ася, наклонившись ко мне.

— Нельзя, — шепнул я в ответ. — Минут сорок всего. Посидите, потерпите, культура. Приобщайтесь.

Она недовольно хмыкнула и затихла, и я растворился в музыке. Но через время слева от меня послышался шёпот, шорох и подозрительная возня. А потом раздалось:

— Эй, прекратите, вы что себе позволяете⁈

Я повернулся: эти двое целовались, прямо посреди зала, активно и самозабвенно, забыв и про оркестр, и про соседей. Я пихнул Асю локтем в бок.

— Прекратите немедленно! Культурное место, концерт идёт, люди кругом.

Варя тоже заметила, скосила глаза. Но ничего не сказала, только выпрямилась ещё ровнее. Сёма смутился и сел по стойке смирно, Ася отмахнулась, иди ты, мол, но целоваться они всё же перестали. Концерт доиграли до конца, все похлопали, и мы вернулись в домик.

Назавтра предстоял отъезд, и решено было единогласно: напоследок отмокнуть по самому полному разряду. Переоделись в костюмы, попарились, накупались всласть и под конец засели всей компанией в тёплой чаше, лениво разговаривая.

— Я сейчас вернусь, — сказала вдруг Ася, вылезла из чаши и ушла в дом.

Её не было долго, слишком долго для «сейчас вернусь». Сёма поёрзал, поглядывая на дверь.

— Пойду посмотрю, что с ней, — сказал Сёма, не глядя ни на кого, и тоже выбрался из чаши.

И тоже ушёл, прихватив с бортика своё полотенце. Куда и зачем они оба ушли, было вполне понятно без объяснений. Мы с Варей остались в чаше вдвоём. Пар тихо поднимался над водой и таял под балками, вода чуть слышно гудела над контуром, и в пристройке сделалось очень тихо.

Я видел, что Варю с самого утра что-то тревожит, и понимал, что именно, и собрался было увести разговор куда-нибудь в сторону, но она не выдержала первой.

— Ты как к этому относишься? — спросила она, показав глазами в сторону дверей в дом.

— Я за них рад, — честно сказал я, не торопя её.

— Нет, ты скажи. — Она подняла глаза, серьёзные и просящие разом. — Тебя не смущает, что они… что они развратом занимаются?

— Да не считаю я это таким уж страшным развратом, — сказал я. — Оба совершеннолетние, влюблены друг в друга. Что им теперь, за ручки только держаться до седых волос? Молодые ребята, кровь кипит, все дела.

Варя помолчала, обдумывая, и пальцы её чертили по воде круги. Почему-то мне показалось, что смелость Аси её не столько возмущает, сколько впечатляет, и зависть с восхищением спорят в ней на равных с приличиями и воспитание. И, кажется, атмосфера курорта и полной расслабленности перевесила внутри нее чашу весов в сторону первого.

Она пододвинулась ко мне вплотную, плечом к плечу, кожа к коже.

— И это? — спросила она. — Не развратно?

— Нет, — сказал я, глядя ей в глаза.

Она потянулась и легко, коротко поцеловала меня в губы.

— А это?

— Нет.

Она поцеловала снова, дольше и глубже, и отстранилась на ладонь, не отводя глаз.

— А это?

— И это не считаю.

Тогда Варя, красная до корней волос, обплыла меня и забралась ко мне на колени, села лицом к лицу, обжигая дыханием и не зная, куда девать глаза.

— И это тоже? — пробормотала она, выглядя настолько прекрасно и мило, что спокойно отвечать я уже не мог.

Одна моя рука легла ей за талию, другая на затылок, в тяжёлые мокрые волосы, я притянул ее к себе и поцеловал её по-взрослому, всерьёз, как давно хотел. Варя на один миг вся напряглась в руках, а потом выдохнула и подалась навстречу.

— Ребята! — В пристройку влетела Ася. — Там северное сияние!

Варя отскочила от меня так быстро, как только позволяла вода, подняв волну через край чаши на камни. Ася замерла на пороге, мгновенно сообразив, что именно она сейчас прервала.

Я посмотрел на неё с самым откровенным недовольством. Ася пожала плечами: извини, мол, кто ж знал.

Чтобы сгладить неловкость, решили идти смотреть всем вместе. Накинули на мокрые плечи полотенца, поверх натянули пальто прямо на купальные костюмы и вышли гурьбой в ночь.

Сияние стояло над всем северным краем неба, и от него нельзя было отвести глаз.

Здесь, на этой широте, оно было редкостью, событием, и казалось, весь курорт высыпал из домиков на снег: повсюду по аллеям темнели фигуры с задранными головами, и никто не разговаривал громче шёпота.

Через чёрное, в крупных звёздах небо текли длинные зелёные полотнища. Они колыхались медленно и беззвучно, истончались до полной прозрачности, сквозь которую проступали звёзды, и наливались светом вновь, и по нижней их кромке время от времени пробегал розовый, почти алый огонь, как пробегает пламя по краю бумаги.

Свет этот не освещал землю, а парил над ней сам по себе, и снег под ним отзывался слабым, неверным зелёным отблеском, то проступавшим, то гаснущим. Стояла полная, глубокая тишина, и в ней было слышно, как поскрипывает снег под ногами соседей да как дышит рядом Варя.

Она, всё ещё смущённая, тихонько придвинулась и положила голову мне на плечо. Я обнял её за плечи, и мы стояли так все вчетвером и смотрели на север, пока сияние не начало бледнеть и гаснуть.

Прошла почти неделя, прежде чем у меня снова дошли руки до дневника настоящего Петра.

Снегирёво ещё держалось в теле приятной ломотой после веников и долгих часов в горячей воде. Дома же ждало обычное: отложенные на каникулы заказы, недовольный простоем Илья, две тетради счетов.

И в Лавке прибавилось народу. Ася и Сёма теперь держались рядом иначе, чем прежде. Не напоказ, без воркования, только Сёма всё чаще оказывался там, где была она, а она перестала его от себя отгонять. Я делал вид, что не замечаю, и они делали вид, что замечать нечего.

Над дневником Воронова я бился весь год. Нашёлся он ещё в его квартире, в первые дни, и с тех пор не давал мне покоя, но до сих пор кроме ритуала поиска я из него ничего так и не выудил. Сначала мне мешал слишком замысловатый код с кучей анаграмм, а потом я как-то переключился на записную книжку Виктора и дневник отодвинулся на второй план.

Но в эту субботу, когда Илья ушёл к дяде, а Ася с Сёмой поднялись к себе, сел я к верстаку, разложил тетрадь под лампой и вдруг увидел.

То ли отдых вышиб из головы лишнее, то ли в Снегирёве, в чужой стороне и чужом распорядке, у меня сбился привычный угол зрения. Шифры, над которыми я ломал голову месяцами, вдруг улеглись в порядок.

И между строк я прочитал то, что Воронов так хотел скрыть.

Ритуал над предметом наследия. Чем дальше я разбирал, тем тише становилось в комнате, и я понял, что Лавка читает вместе со мной, через мои глаза и мою руку.

[Похоже, именно это он пытался проделать с твоими часами. Но у него не получилось и его душа отлетела.]

Я переписывал расшифрованное на чистый лист, сверял, возвращался к началу. Кое-чего недоставало, и за недостающим я полез в библиотеку: два старых трактата, на которые мне указала Лавка, оба чужими словами подтверждали выведенное Вороновым.

К полуночи на листе передо мной лежал весь ритуал, от первого шага до последнего, целый и связный. Шаги его были просты на вид и оттого пугали сильнее: ни один не требовал ни редкой травы, ни заёмной силы со стороны. Всё, что для него нужно, у меня было под рукой. Собственно, по большей части требовался только я сам.