— Первую и последнюю. — Зоя выпрямилась, и в глазах у неё стояло то самое выражение, которое я надеялся увидеть у собирателя: смесь насмешки и зависти, и зависти, пожалуй, было побольше. — Самая бессмысленная вещь, какую я видела за прилавком. — Она побарабанила пальцами по краю листа. — Он за неё удавится.

— Узнаете наверняка?

— Узнаю. — Чертёж она свернула бережно, в трубку, и перевязала шнурком из ящика под кассой. — Сама отвезу, такое в чужие руки давать жалко.

Через два дня, утром, мальчишка-посыльный позвонил в дверь Лавки, сунул мне в руки сложенный вчетверо листок, шмыгнул носом и убежал, не дожидаясь ни ответа, ни монетки. В листке стоял косой решительный почерк, три слова и подпись: «Согласен. Несите. З.»

Правда, для изготовления мне нужен был особый инструмент, какого не было в моем арсенале и за которым пришлось ехать к Пироговым.

В манотопке вся соль сидела в жаровой решётке, контур на которую следовало сводить прямо по раскалённой заготовке, и без держателя с кварцевыми губками было не обойтись. У меня такого не водилось, заменить было нечем: обычный зажим по горячему ведёт, а руками контур на жару не удержишь, будь у тебя хоть три руки.

В магазине у братьев было тихо и тепло, пахло деревом и чем-то медным. За прилавком, на стене, тикали часы, которых не было в прошлый раз и которые я машинально оценил на слух: чуть спешат, в неделю на минуту. Роман, завидев меня, вышел из-за прилавка навстречу.

— Пётр Алексеевич. Рад, рад. — Рукопожатие у него было двойное, второй ладонью сверху, как у доктора. — Олег! Глянь, кто приехал.

Олег высунулся из мастерской, в фартуке, с недопаянной коробочкой в руке, кивнул мне как своему и тут же ткнул коробочкой в сторону брата:

— Очень кстати. Пётр Алексеевич, вот пусть он вам расскажет, как мы уже почти месяц ждём кварц из столицы. Месяц! Раньше возили за две недели.

— Потому что раньше возили через Белоречье, а теперь напрямик, по новому тракту, — со вздохом отозвался Роман, которого возмущения брата, похоже, успели утомить, возвращаясь за прилавок. И насчет месяца ты преувеличиваешь. Прошло всего двадцать дней с заказа.

— Все равно дольше! А все потому что на новом тракте каждая станция норовит подержать груз у себя. В Белоречье перегрузка одна, на пароме, и та с песней. А тут шесть станций, и на каждой груз отлёживается, как барин после обеда.

— Зато страховка дешевле. На треть.

— Страховка! — Олег воздел коробочку к потолку, как вещественное доказательство. — Ты ещё скажи, накладные красивее. Страховка дешевле, потому что по новому тракту возят то, что не жалко. Кварц по нему возить, это как яйца в мешке.

— Яйца в мешке у тебя выходят, когда ты слишком долго у печи стоишь. — Роман, раздражаясь еще больше, резко раскрыл конторскую книгу и провёл пальцем по столбцу. — Вот, изволь. Прошлый год, Белоречье: три недели, паром стоял по ледоходу. И страховку нам тогда так и не выплатили, заметь.

— Ледоход раз в год. А станции на новом тракте круглый год.

— Напиши жалобу.

— И напишу! — Олег сказал это с такой угрозой, что стало ясно: жалоба пишется в этом доме третью неделю и будет писаться ещё год. Он повернулся ко мне за подкреплением: — Пётр Алексеевич, вот вы человек дела: что важнее, чтоб дешевле или чтоб вовремя?

— Смотря кому, — сказал я. — Вам, который ждёт кварц, вовремя. Ему, который платит за провоз, дешевле.

— Во-от, — с глубоким удовлетворением протянули оба брата одновременно и одинаково, каждый в свою пользу, переглянулись и сами же первыми рассмеялись.

— За чем приехали? — Роман отодвинул спор в сторону, как отодвигают со стола готовую работу.

— Держатель с кварцевыми губками нужен. Под горячее сведение, — ответил я.

Держатель у них нашёлся, и не один: Роман выложил передо мной на сукно целых три, от простого до щегольского, с зажимным винтом из ориалха. Простой я отложил сразу, у него губки ходили с небольшим заеданием на середине хода из-за конструкции. Щегольской подержал, взвесил и тоже отложил: за винт из ориалха просили как за пол-инструмента, а винту в этой работе цена была та же, что латунному.

Средний лёг в руку отлично. Я повертел его к свету, проверил ход губок на полное раскрытие. Ход был мягкий, без люфта, кварц чистый.

— Под какую горячую работу берёте? — Олег, забыв про кварц из столицы, смотрел, как я щёлкаю зажимом.

— Решётку, — кратко пояснил я.

— И не спросишь ведь, какую. Всё равно не скажет. — Он покачал головой с притворной скорбью. — Знаете, Пётр Алексеевич, у нас покупатели делятся на два сорта: одни час рассказывают, что мастерят, и ничего не покупают. А есть как вы: вы покупаете и молчите. И я ещё не решил, что хуже.

— Хуже третий сорт, — сказал Роман, выписывая мне счёт. — Который час рассказывает и потом просит в долг.

— Это не сорт. Это кара небесная.

Пока я отсчитывал деньги, Олег сам, не дожидаясь брата, завернул держатель в вощёную бумагу, перевязал бечёвкой и пристроил сверху узелок петлёй, чтобы нести на пальце. Делал он это с той же воркотнёй, с какой спорил о тракте, и с той же основательностью, с какой паял свою коробочку.

— Кварц у губок берегите от перепада, — сказал он, вручая свёрток. — С жара в воду не суйте, лопнет. Остудите на воздухе сначала.

— Он знает, — сказал Роман.

— Знает. А я всё равно скажу. Потому что так правильно.

Я рассчитался, пожал обе руки, простился и вышел на мороз с покупкой на пальце.

Манотопку я собирал в мастерской три вечера.

Корпус выгнул из листовой меди, по шаблонам, снятым с чертежа в натуральную величину: швы прокатал на оправке, пропаял и прошёл шабером, чтобы ни один не царапал ладонь. Под топочную камеру выложил каменное ложе, посадив каждый камень на состав, который не боится жара.

Жаровую решётку отливал в горне, под снопы искр от поддува, и сводил по ней контур горячей, по малиновой ещё заготовке, держателем с кварцевыми губками: они держали мёртво, рука шла спокойно, и линии легли с первого прохода, все до единой. Я дал решётке остыть на воздухе, проверил контур камертоном, которым я наконец-то научился четко различать хотя бы наличие и отсутствие дефектов, и только после этого позволил себе разогнуть спину.

Преобразующий узел, сердце всей затеи, занял один вечер целиком: семнадцать контуров на пластине с ладонь, один в другом, со сходом в общую точку. Я гравировал их под лампой, сверяясь с выкладками с карточки после каждого третьего штриха, и к концу вечера у меня ныли пальцы и рябило в глазах, зато все семнадцать звенели под камертоном в один тон.

К исходу третьего вечера печка стояла на верстаке, начищенная, на четырёх литых лапах, с дверцей на кованой петле, и всем своим видом просилась в купеческую гостиную. Я заложил в камеру горсть щепы и поднёс огня.

Щепа занялась, я закрыл дверцу. Через минуту в подключенный накопитель поползла мана: жидкий, ленивый ручеёк, который я ощущал кожей как слабое тёплое щекотание. Когда щепа дотлела и в камере осталась щепоть седого пепла, в накопителе набралось где-то половина от той маны, что ушла из встроенного в топку накопителя на поддержание преобразования.

— Великолепно, — сказал я печке. — Промышленность может спать спокойно.

[Я немного посчитала: КПД станет удовлетворительным, если сделать всю конструкцию больше в тридцать раз.]

— В тридцать? — я прикинул в уме. — Это значит высота будет не сорок сантиметров, а где-то метр тридцать? Ну в целом не так страшно кстати.

[Нет, не вес в тридцать раз больше, а линейный размер. То есть не сорок сантиметров, а двенадцать метров.]

Я присвистнул. С учетом того, сколько денег я потратил на изготовление обычной топки, создание чего-то в… двадцать семь тысяч раз большего должно было окупиться производимой маной лет через… не знаю, восемьсот?