Кот стелился за прилавком, прижав уши, мёл хвостом половицы и выцеливал. Замирал фантик, замирал и он; фантик шёл рывком, кот докрадывался на поллапы. Бил он так точно, что фантик слетал с нитки с первого удара, и Асе оставалось только завязывать новый.

— Третью нитку рвёт, — пожаловалась Ася, но прозвучало это как похвальба.

Сёма сходил на кухню и принёс моток бечёвки. Бечёвки хватило до вечера, и до заката из зала доносилось то Асино «ах ты ж», то сухой щелчок лапы по половице.

Было, правда, немного жаль, что при всей своей живости Хоня не понимал прикосновений. Ася как-то провела ладонью по литой шерсти от загривка к хвосту, как гладят обычного кота.

Кот переждал это с вежливым недоумением, посидел для приличия ещё немного и ушёл по своим делам, поглаживание проходило для него где-то за пределами ощутимого мира.

Зато когда внимания хотелось ему самому, он приходил и толкался твёрдым лбом в ладонь или в колено, смотря до чего дотягивался, и стоял так, пока ладонь не накрывала лоб, что ему явно нравилось.

Верх дальнего стеллажа он облюбовал под наблюдательный пост. Уходил туда с места, одним залпом, без разбега, и подолгу озирал зал сверху: покупателей, прилавок, дверь, всё хозяйство разом.

Охотиться сверху ему тоже нравилось больше: если что-то вдруг падало на пол, особенно если оно было маленьким и необычной формы, удар лапой звучал раньше, чем я успевал заметить сам прыжок, и я лишь по лязгу защёлки понимал, откуда он пришёл.

В среду заглянул Илья, занести тетрадь с институтскими расчётами. Начал с порога про неподдающийся контур из задачки и осёкся на полуслове: кот как раз спускался со стеллажа.

Тетрадь так и осталась у него под мышкой. Он подошёл, обошёл кота кругом, раз и другой, присел на корточки, разглядел посадку пёрышек у лопатки, наклонился ниже и заглянул, насколько кот позволил, под брюхо. Кот сносил осмотр терпеливо.

— Это вы… сами? — спросил Илья.

— Литьё на горне, посадка вручную, — сказал я.

— Каждое пёрышко? — Илья поднял на меня глаза, прикинул про себя и тихо присвистнул. — А ходовая? Тросовая передача, да?

— Тросы и пружины. Всё силовое в корпусе.

— Покажете прыжок? Пожалуйста.

Я кивнул коту на стеллаж. Кот, вот умная скотина, присел, лязгнула защёлка, и он ушёл наверх одним залпом. Илья проводил его взглядом до самой полки, постоял с задранной головой, цокнул языком и выдал высшую похвалу, какую я от него слышал:

— Я бы так пока не смог.

«Пока» мне понравилось.

По вечерам кот укладывался у стены, и каждый вечер у другой: то в зале возле лестницы, то на кухне у печной кладки, то в коридоре, где, на мой взгляд, лежать было вовсе не на чем и незачем.

Искать его в сумерках приходилось по блеску: пёрышки ловили любой огонёк, и из тёмного угла отвечал залу зелёный отлив. Я было решил, что он ищет, где теплее, и оказался недалёк от истины.

[Он меня находит, милый. Ложится там, где мне в этот час лучше всего.]

А в пятницу вечером Ася села с книгой на стул в зале. Читала она долго, ничего не предвещало, и кот, выйдя из-за стеллажа, остановился, примерился, повёл хвостом и одним скачком, со всей своей нежностью, устроился у неё на коленях.

Стул хрустнул и сложился.

Грохнуло на весь дом. Книга улетела в одну сторону, Ася в другую, а на обломках, поверх всего этого безобразия, стоял кот и с участием смотрел на неё сверху вниз: чего, мол, расселась на полу.

Первым прибежал Сёма, оглядел картину, всё понял и поднял кота одной рукой под брюхо, отставив его в сторону. Ася поднялась, держась за поясницу, отряхнула юбку и высказала коту всё, что думала о его литье, о его воспитании и о людях, которые отливают котов с такими габаритами.

Досталось и катапульте, и пёрышкам, и дымчатым глазам персонально. Кот выслушал с интересом, не перебивая. Я под горячую руку решил не соваться.

Разумеется, я знал, сколько он весил, но в «живом» состоянии еще никогда не поднимал. Так что, любопытства ради, попробовал. Подвёл ладони под брюхо, как подводил Сёма, потянул одной рукой, оценил бесполезность этой затеи, добавил вторую.

Постоял так, согнувшись, под участливым взглядом дымчатых глаз, выпрямился и оставил это занятие, пока цела спина.

Кот же выводов из истории с табуретом не сделал никаких, или, вероятно, наоборот, сделал, но были они не в нашу пользу, потому что он продолжил примериваться к коленям: к Асиным, к моим, один раз, на моей памяти, к Сёминым. Его сгоняли на моменте подготовки и он уходил к себе на стеллаж, всем хвостом показывая, что в этом доме его недолюбливают и вообще что мы все приемные.

Задачка, впрочем, была решаемая, и решение давно лежало у меня в мастерской под верстаком.

Наутро я выкатил из-под верстака чугунную ярмарочную гирю, ту самую, аттракционную, обтёр с неё пыль, зажал в тиски и вскрыл по старому литьевому шву, зубилом и терпением. Шов поддался к концу первого часа.

Контур тяжести сидел внутри на грубой оправке, и под моноклем было видно, чего он стоит: сработан по-балаганному, размашисто, на один-единственный фокус, давить всегда и на всех, кто возьмётся. Ни регулировки, ни меры, ни ума. Зато основа в нём оказалась здоровая, честного старого литья, нити толстые и немного поехавшие, но живые.

Кот всё это время лежал рядом на верстаке с открытой спинной панелью и следил за моими руками. Когда я заносил над ним инструмент, он только провожал его взглядом, до того спокойно, что я невольно вспомнил пациентов, которые засыпают в зубоврачебном кресле.

Переразводку я вёл перстнем, нить за нитью, весь день до сумерек. Из балаганного «давить» предстояло сделать обратный контур, причем с куда более тонкой настройкой, но из книг в библиотеки я помнил как раз такой эксперимент, описанный крайне тщательно, так что мне было, на что опереться.

Старые нити я разводил по одной, выправлял и укладывал заново, тоньше и в два хода; на узлах перстень держал ману так ровно, что самая грубая балаганная вязка распускалась без обрыва. К вечеру контур был перенастроен и срабатывал только на команду, поданную с намерением, как хороший регулятор хода.

Встал модулятор в корпус ладно, под самым буфером, будто там для него с самого начала было оставлено место. Я замкнул его на общую сеть, проверил узлы по второму разу, закрыл панель, обтянул крепёж и проверил всё в деле.

По умолчанию кот оставался в полном весе: так он стоял на лапах неколебимо, не сдвинешь. По команде, которую по идее нужно было пускать маной, но которую теперь, после добавления в кота частички разума Лавки, можно было «натренировать» на просто голосовой приказ, контур включался, и кот легчал до почти обычного кошачьего: лапы те же, повадка та же, а веса как не бывало.

Пока что это работало только от маны. Я скомандовал, подвёл ладони и поднял его. Он, конечно, не стал пушинкой, я специально оставил около десяти килограммов веса, чтобы было сопоставимо с его габаритами.

Он повозился у меня в руках, примерился, перетёк на плечи, обернул хвост вокруг шеи и устроился, свесив передние лапы мне на грудь. Щекой я чувствовал ровный ход его сердца.

В дверях мастерской возникла Ася. Постояла, оглядела картину: я посреди мастерской, кот хомутом на плечах.

— Так, — сказала она. — Он теперь лёгкий?

— По команде.

— Давай, я тоже хочу.

Мы вышли в зал, и она устроилась на новый стул, осмотрела его предварительно с пристрастием, проверила рукой на прочность, уселась и похлопала себя по коленям. Кот перескочил с моих плеч сначала на пол, а потом ей на колени, покрутился, укладываясь, и улёгся. Ася с видом победителя раскрыла книгу.

Через несколько дней выдался бойкий торговый день, какие случаются перед концом недели: у полок толклись покупатели, я считал за прилавком сдачу, Ася заворачивала очередной свёрток, Сёма таскал из подсобки ящики, и колокольчик над дверью почти не умолкал. Кот лежал у прилавка, сложив лапы под грудь, и созерцал зал с видом совладельца.