— Перстень, — повторил я. — Хорошо. Что-то еще мне следует знать?

Трое переглянулись, и на этот раз я не успел поймать, что прошло между ними.

— Следует, — сказал Федор Кузьмич и поставил чашку. — Не думайте, что это поклоны и свечки. Обряд настоящий. Старый. Тело его переносит тяжело, а держаться придется до конца, за вас его не пройдет никто. Так что выспитесь. Ослабевших там не ждут.

— Федор Кузьмич суров, но прав, — вздохнула Любовь Ильинична. — Впрочем, вы молоды, голубчик. Раз уж вы стали наследником, значит, выдержите без проблем.

Она улыбнулась мне так участливо, что захотелось проверить карманы.

Спрашивать «а если я откажусь» было незачем: ответ я знал и без них. Меня уже нашли и записали в книги. Обратно эту запись не сотрешь.

Наследник, который отказался от обряда, для рода не человек, а неудобство, и неудобство это разрешается просто: тихий визит глухой ночью и перстень, который, как мне уже любезно объясняли, снимается с руки одним-единственным способом, покинет мой палец.

Никто из этих троих не сказал мне ни слова угрозы. Но им и не нужно было: угроза приехала вместе с ними в санях и сидела сейчас за моим столом, прихлебывая мой чай.

— Я приду, — сказал я. — Когда и куда?

— Дадут знать, — ответил Иван Архипович. — Нам потребуется два-три дня на приготовления, место надобно подготовить. Не покидайте города, Петр Алексеевич. Впрочем, вы ведь и так не собирались?

— У меня заказы в лавке, — сказал я. — Куда мне из города?

— Заказы, — повторил Федор Кузьмич, и в устах его это слово прозвучало как приговор всему моему роду занятий.

Они поднялись.

— А варенье у вас, голубчик, дивное, — ворковала Любовь Ильинична, пока Федор Кузьмич любезно укутывал ее в соболя. — Неужто свое? В столице такого уже не сыщешь, все покупное, все с рынка. Непременно передайте похвалу тому, кто варил.

У дверей Иван Архипович обернулся:

— Рад был познакомиться, Петр Алексеевич. Поверьте, для рода ваш случай праздник. Первый наследник за триста лет. О таком будут писать в книгах.

— Смотря что писать, — сказал Федор Кузьмич, надевая перчатки.

— Федор Кузьмич хотел сказать «до скорой встречи», — пропела Любовь Ильинична.

Колокольчик проводил их, дверь затворилась, и в окно было видно, как они рассаживаются по саням: старик вперед, не подав даме руки, Иван Архипович последним, оглянувшись на вывеску.

[Ну что, милый, слушай про твоих гостей. Все трое — жадные лицемеры.]

— Скажи что-то, чего я не знаю.

Вечером, закончив с заказами, я поднялся в кабинет, достал из ящика папку и снова выложил три портрета в ряд.

За окном шел снег, редкий и отвесный. В кухне Сема гремел заслонкой печи, Ася что-то говорила ему вполголоса, и от этих звуков думалось лучше, чем в тишине.

— Давай разберем, Лад, — сказал я.

[Разбирай. Я слежу за руками.]

— Начнем с простого. Что сегодня приезжало к нам в гости?

[Три шубы и одна большая неприятность.]

— Почти. К нам приезжала задача.

Я повернул руку к лампе, и пятигранник на пальце тускло зазеленел.

— Вот чего они хотят. Самый прямой путь перебороть остальных, какой только можно придумать. Убить меня и забрать кольцо. При этом любой из троих сильнее меня настолько, что и обсуждать нечего. И, к сожалению, ни ты, ни Ася, ни Сема не способны им что-либо сделать тоже. А если бы я исчез, у них достало бы власти, чтобы заткнуть рты кому угодно из наших знакомых.

[Милый.]

— Это пока не задача. Это лишь условие. А задача такая: почему они этого не сделали? Пили мой чай и пытались поддеть меня моей профессией, а потом встали и уехали. Почему?

Я встал и прошелся от стола к окну. Снег за стеклом валил все так же отвесно, без ветра.

— Первое, что приходит в голову: не решились. Но это ерунда. Такие люди уже давно ничего не боятся. Значит, они не могут. И вот тут спасибо Ивану Архиповичу, он мне сегодня сам все сказал, только упаковал в любезность. «Вы представлены прежде обряда. О вас доложено в столицу. Вы внесены в книги рода». Он думал, что объясняет мне протокол, а объяснил, почему я жив. Сорок человек на собрании и доклад в столицу. Запись в книгах рода. Я больше не находка, которую можно потерять на глухой дороге. Я факт, о котором известно уже даже двум другим наследникам. А факт не сотрешь так просто, его можно только объяснять, и объяснять придется всем: и роду, и остальным Граням. Наследник, найденный впервые за триста лет, погиб через месяц после того, как его вписали в книги? Кому достанется кольцо, на того и покажет всякий, кто умеет складывать два и два. Репутации конец. И не только его репутации.

[Всей их Ложе. Кто к ним пойдет из найденных, если найденные у них мрут как мухи?]

— Именно. Ложа живет тем, что свои ей верят. Убей меня открыто, и вся их вековая ловля кончится: следующий найденный потомок побежит от их приглашения, как от чумы. Это цена, которую не окупит и Грань. Так что убийство должно быть тихим, безупречно чужим, и вот именно тут судьба на моей стороне, а не в поиске перстня.

Я вернулся к столу и положил палец на средний портрет, на мягкое, плохо запоминающееся лицо.

— Их трое, Лад. В этом все дело. Допустим, Иван Архипович нашел бы способ: тихий и чистый, не подкопаешься. Убрал меня, взял кольцо. Что произойдет с балансом их сил?

[Упал. Он перевесил.]

— Разом и навсегда. Грань в руках, слава при нем. Место верховного, считай, тоже. А теперь скажи мне, позволят ли ему это те двое, которые тридцать лет стерегут каждый его шаг? Да они будут охранять меня лучше всякой стражи. Каждый из троих смотрит не на меня, а на двух других: не потянулся ли кто первым. И пока они грызутся за верховенство, ни один не даст другому решить вопрос. Я для них не добыча, я приз.

Я сел и какое-то время просто смотрел на три лица в ряд. Складка поперек переносицы. Мягкие глаза. Улыбка отдельно от глаз.

[Вопрос только в том, надолго ли этого хватит.]

— Честно? Не знаю. Хватит, пока им выгоднее терпеть меня, чем рисковать. Пока весы висят. Стоит одному из троих набрать перевес где-то в другом месте, при дворе, в роду, неважно где, и вся моя охрана кончится в один день: тому, кто уже победил, свидетели не страшны. Так что запомним, Лад: наше дело, чтобы весы висели подольше. И чтобы никакие добрые люди не втянули меня в игру, где меня можно будет убрать законно, с общего одобрения.

[Думаешь, есть и такая игра?]

— У людей, которые тысячу лет пишут свои книги рода? Найдется. Не удивлюсь, если мне ее еще и предложат. Вежливо. С улыбкой.

В коридоре раздался голос Аси:

— Петр! Стол накрыт, остынет ведь!

Я собрал портреты, убрал папку в ящик и повернул ключ.

[Иди ешь, комбинатор.]

Весть пришла через два дня, под вечер. Посыльный сунул Асе конверт без подписи и исчез раньше, чем она успела спросить, от кого. Внутри лежал один лист, и на листе значилось четыре строки, писанные ровным писарским почерком: «Сегодня. Полночь. Старая ратуша за Мельничной заставой. Перстень при вас. За вами приедут к одиннадцати».

— Ратуша? — Ася заглянула мне через плечо. — Знаю это место. Там же лет сто никого нет. Она заколоченная стоит.

— Значит, сегодня расколотят.

Я сжег лист в печи, поднялся к себе и стал собираться. Часы выложил. Не стоило брать с собой в стан врага второй артефакт наследия.