– Боюсь, я мало что могу сказать. – Шиллинг отмерил две ложки сахара и принялся шумно перемешивать напиток, брякая сталью о фаянс. – Я не общался с Джуди после ее шестнадцатилетия. Даже не видел ее. Наверное, зря я пришел сюда. Подумал, вдруг она обрадуется, увидев брата, как знать? Может, ей захочется, чтобы кто-то из родных был рядом.

– Этот кто-то явно не вы.

Шиллинг метнул на него раздраженный взгляд и пустился в объяснение семейной ситуации:

– Сестре поставили психиатрический диагноз еще в детстве. Честно говоря, если бы не ее внешний вид, я бы заподозрил, что она сама где-то пряталась эти три года. Что ее исчезновение – мистификация. – Он пожал плечами. – Просто чтобы отомстить нам за то, что мы якобы с ней сделали. Но когда я увидел Джуди в таком состоянии… Значит, все было по-настоящему. Теперь мне стыдно, что мы не приложили больше усилий, чтобы найти ее.

Юрайя впервые услышал о психических проблемах Фонтейн. Ее бы не взяли на работу в полицию без психиатрического освидетельствования, однако Шиллинг знал ее ребенком, подростком, а не взрослой. Юным свойственна нестабильность.

– А у нее есть близкий человек, с кем она поддерживала связь и кто сумел бы помочь ей сейчас?

Шиллинг покачал головой.

– Не знаю таких. На момент похищения она жила с одним парнем, но я точно знаю, что у него уже другая жизнь. Видел его с женщиной. И кто бросит в него камень?

У Эшби возникло неприятное предположение.

– А этот ее бывший парень – он до сих пор живет в том же доме?

– Без понятия.

Подумать только: сбежать из подвала, где тебя продержали взаперти три года, прийти домой и встретить там другую женщину!

– Просто имейте в виду, – продолжил Адам, – она была нестабильна еще до всего этого, а теперь – сами видите. Реакция у нее явно ненормальная.

Но Юрайя знал: ни один уважающий себя детектив не станет безоговорочно принимать версию одной из сторон.

– Вы младше ее или старше? Есть еще братья и сестры?

– Нет, нас всего двое. Я на четыре года старше. Мама погибла: несчастный случай с оружием. Джуди тогда было восемь, а мне двенадцать. Мы отдыхали в загородном доме на севере штата. Джуди не видела, как случилась трагедия, хотя была в доме. Зато она видела последствия. Все были в ужасе. Папа чуть с ума не сошел. Конечно, ребенку тяжело, когда отец не в себе, взрослые в панике. Мне кажется, с тех пор у нее и начались странности. Да и неудивительно, правда? Вскоре после этого у сестры стали возникать параноидальные, бредовые идеи. Она начала обвинять отца, будто это он убил мать. Вбила себе в голову и уперлась.

Рассказ Шиллинга о трагической гибели матери напомнил детективу кое-что еще: это сам Адам случайно застрелил ее. Умолчание об этом кое-что говорило о его характере, хотя, возможно, он просто не любил обсуждать столь травматическое событие, тем более с незнакомым человеком.

– Чувствую себя сплетником, – Шиллинг казался мрачным, но говорил как будто искренне, – но, как мне кажется, вам нужно знать эти детали жизни сестры, чтобы вы понимали, с кем имеете дело.

– Чем больше информации, тем лучше.

– Она что-нибудь вам рассказала о том дне, когда ее похитили? – спросил Шиллинг. – Где она была? Кто на нее напал? Как ей удалось сбежать?

– На данный момент нам ничего не известно. А если бы я что-то и знал, то все равно не имел бы права обсуждать это с вами. – Юрайя положил на стол визитную карточку и придвинул ее к собеседнику. – Если вспомните что-то, о чем забыли рассказать, пусть даже сущую мелочь, – звоните.

Шиллинг пробежал визитку глазами и положил в карман.

– Присматривайте за ней, хорошо? Что бы она обо мне ни думала, я считаю, что за родных надо держаться. Если могу чем-то помочь, даже негласно, дайте знать. – Он сделал неопределенный жест. – Если понадобятся деньги или еще что.

Джуди Фонтейн не походила на человека, который готов принимать помощь, тем более от брата, с которым порвала отношения. Эшби мог сделать только одно: найти, живым или мертвым, того урода, который ее похитил. Теперь именно от Юрайи зависело, не подведут ли ее коллеги еще раз.

На следующий день детектив снова пришел к ней в палату и на сей раз принес одежду.

– Говорят, завтра вас выпишут, – сказал он. – Подумал, что вам, наверное, не во что переодеться. Размеры прикинул на глаз.

Джуди молча смотрела на него со своей койки, а детектив Эшби положил белый пластиковый пакет на один из стоявших у стенки стульев, потом уселся рядом с кроватью и достал ручку, блокнот и цифровой диктофон.

Сегодня он пришел в костюме с галстуком, но довольно длинные темные вьющиеся волосы, похоже, не очень поддавались расческе. Джуди решила, что ему под сорок, но в полиции часто стареют быстрее. Столкновение с преступниками прибавляет возраста – это она прекрасно знала по себе. Как знать, может, ему лет двенадцать.

Даже если за три года одиночного заключения мозги у нее и подкисли, чувство юмора еще осталось.

– Все так сильно пахнет, – заметила она.

Детектив нахмурился, не понимая. Широкие брови сошлись над темно-карими глазами.

– Я чувствую все запахи, – пояснила она. – Ткань вашей куртки. Кофе, который вы пили. Пластиковый пакет. Запах еды из коридора. Как будто раньше у меня вообще не было обоняния. Странно, правда?

Джуди умолчала о том, что от посетителя идет еще и слабый запах алкоголя со вчерашнего вечера, а то и сегодняшнего утра, и чего-то еще неуловимого – возможно, мыла.

Он вытер рот тыльной стороной ладони.

– Эффект изоляции.

Дело не ограничивалось запахами. Она смотрела во все глаза, беспардонно изучая лицо Эшби до последней поры на коже, до каждого волоска на голове, каждого изгиба ресниц, и не извинилась даже после того, как он неловко заерзал на стуле.

Беседа заняла около часа. Не так уж долго, учитывая, что она изложила историю трех последних лет своей жизни, причем таким тоном, будто зачитывала список покупок. В какой-то момент в течение этого срока что-то у нее внутри отказало, отключилось. В противном случае она, скорее всего, потеряла бы рассудок, но в результате превратилась в человека, способного говорить о зверствах безо всяких эмоций. Закончив рассказ, она подняла глаза и заметила, что собеседник побледнел. И не только…

– У вас рука трясется, – проговорила она.

Он опустил глаза, тихо хмыкнул от досады и щелкнул ручкой, чтобы скрыть дрожь пальцев.

Его реакция не доставила ей никакого удовольствия. Джуди не знала, как себя вести, к тому же, увидев шок детектива Эшби, она почему-то почувствовала себя оскверненной. Ей пришло в голову, что пережитое словно бы лишило ее человеческой сущности, сделало ущербной. Возможно, поэтому женщины часто не сообщают в полицию о том, что подверглись насилию. Боязнь мести, тревога перед завтрашним днем, страх одиночества или любовь к насильнику – все это на втором плане. Как только люди узнают правду, как только факты выставлены на всеобщее обозрение, насилие лишает жертву человеческого достоинства, и она страдает дважды. Сначала от насильника, а потом от реакции остальных.

Эшби выключил диктофон.

– И как насчет завтра? – спросил он, закрыв блокнот.

Он, конечно, прослушает ее показания еще раз, после того как уйдет, в этом она ничуть не сомневалась. В голове мелькнула мысль схватить диктофон и разбить его об пол.

– А что будет завтра? – переспросила она.

– Вам есть куда идти?

– Найду.

– А деньги? Деньги у вас есть?

– Сегодня приходила шеф Ортега, принесла чек. Якобы задолженность по зарплате.

Джуди подозревала, что начальница специально продавила выплату через бухгалтерию, чтобы Фонтейн было на что жить хотя бы ближайшие месяцы. Ортега начала работать в их отделе за шесть месяцев до ее похищения – недостаточно, чтобы завязать тесные рабочие отношения, но за это время Джуди успела оценить ее заботливый характер.

– К тому же я позвонила в банк. Как выяснилось, у меня там остался счет. Я немного откладывала. – До того, как умерла. Нет. Не так: она не умерла. Но последние три года были все равно что смерть, и теперь она чувствовала себя привидением, блуждающим по одновременно знакомой и незнакомой территории новой жизни, с новыми действующими лицами. Ни дома, ни бойфренда, ни работы. – Денег негусто, но на первое время хватит.