– Почему сразу Денисом? – вспыхиваю. – Мог бы просто не говорить про свой дурацкий бизнес.

– Ты сама живёшь ту жизнь, которая тебе не нравится. И предлагаешь мне плясать по чью-то дудку? Я считаю честным не стесняться того, кто ты, и давать людям выбор. Это подло — жить под чужой личиной, чтобы понравиться кому-то, а потом раскрывать карты, когда человек уже привязался к тебе или строит на тебя планы. А ты внезапно оказываешься тем, с кем он ни за что в жизни не стал бы за руку здороваться.

Стону в бессильной ярости. В его словах есть правда. Просто она, увы, слишком неудобная, не дающая возможности немного отбалансировать её в какую-либо из сторон.

– Запомни, Эмма, – Рафаэль прикуривает и открывает окно. – Я всегда выбираю себя. И тебе советую делать точно так же. Всегда уходи оттуда, где тебе плохо. Ты не сможешь всю жизнь жить, оправдываясь. А если сможешь, то в старости будешь несчастной старухой, которая втайне ненавидит весь мир и завидует тем, кто смог жить иначе.

– Ты специально спровоцировал моего отца, – повторяю упрямо. – И заставил меня выбирать.

– Ну, если я такой мудак, по-твоему, – снисходительно усмехается Рафаэль, – то почему ты ушла со мной?

Молчу. Я не знаю, что сказать.

Возможно, я ушла с Рафаэлем потому, что он пошёл наперекор человеку, которому никогда не могла перечить я? Или, быть может, именно потому, что он всегда открыто и не стесняясь заявляет о своих желаниях. Или потому, что я видела, что он искренне заступился за меня — не ради того, чтобы потешить своё ЧСВ, а просто потому, что действительно считал отца неправым?

– Я ушла с тобой только для того, чтобы ты подкинул меня до дома, – тихо бросаю в ответ, не в силах признать то, что чудовище оказалось мне сейчас гораздо ближе, чем собственные родители.

Я их очень люблю и одновременно с этим всю жизнь мечтала вырваться из-под гнёта их удушающей заботы. И как бы ни было сейчас мне стыдно за то, что я неблагодарная дочь, где-то глубоко внутри я чувствую освобождение. Оно прорывается сквозь оболочки навешанных на меня обязанностей очень болезненно. Мне хочется плакать и бить кулаками о стену, кричать, но, наверное, только через боль можно стать по-настоящему свободной от таких отношений.

– Мне нравится, что ты со мной искренняя, – улыбается Рафаэль неожиданно, хотя мои слова должны были его задеть и в них не было ни капли искренности.

– Ты мазохист? – усмехаюсь.

– Это не мазохизм, – качает он головой. – Я просто трезво оцениваю свои недостатки и знаю, как люди должны на них реагировать. Мне не нравится, когда меня гладят по шерсти только потому, что я могу принести выгоду. Именно поэтому я подарю квартиру тебе, а не какой-нибудь прекрасной нежной фиалке, которая удовлетворяет любые мои, даже самые бредовые, запросы в надежде на благосклонность. Это мерзко, когда кто-то изображает любовь. Я ненавижу лицемерие. У меня был миллион кухарок. Но работает одна, которая вслух говорит, что я сволочь. Потому что я ненавижу людей, которые улыбаются мне в лицо и ненавидят меня. Я же знаю, что меня невозможно любить. И ценю искренность.

– Ну… – растерянно смотрю на него. – Почему ты думаешь, что тебя невозможно любить?

– Знаю, – бросает он коротко, но я вижу, как его брови ненадолго сходятся на переносице.

– Откуда? – вздыхаю.

– Ну, скажем так, у меня тоже были своеобразные родители, – морщится. – Я не хочу об этом разговаривать.

И у меня что-то ёкает в этот момент.

В данную секунду мне кажется, что я лучше всех на планете понимаю Рафаэля. Когда тебя любят не просто так, а лишь за твои достижения, когда ты должен заслужить любовь родителей, а иначе тебя будут в лучшем случае ругать, а в худшем — обижаться и игнорировать... это очень бьёт по самооценке.

Но, в то же время ты понимаешь, что мама и папа — это самые близкие люди, которые никогда не пожелают тебе ничего плохого. Любишь их безоговорочно. И принимаешь их заботу, их правила игры и привыкаешь, что их любовь — вот такая.

Да, пусть с детства ты качаешься на эмоциональных качелях, зато потом вырастаешь буквально пуленепробиваемым в эмоциональном плане.

Правда, совсем не умеешь проявлять искренние чувства, всё время носишь социально одобряемую маску и, даже имея в окружении много друзей, обрекаешь себя на внутреннее одиночество. Потому что ты боишься, что когда-нибудь кто-то узнает тебя настоящего и отвернётся.

А вот Рафаэль, похоже, пошёл от обратного и сразу же занял позицию трикстера, плюющего на нормы морали и социально одобряемого поведения. Бунт и протест, который перерос в привычный образ жизни.

– В тебе тоже есть положительные черты, – вздыхаю.

– Да? – усмехается Рафаэль. – И какие же?

– Ты заботливый, – пожимаю плечами.

– Не обольщайся, – усмехается сердито. – Я не заботливый. Я просто тешу своё самолюбие властью над другими. Если я отодвинул тебе стул, то просто потому, что я хочу, чтобы ты на него села.

– А я сейчас не о внешних проявлениях заботы, – вздыхаю.

– А о каких? – заинтересованно смотрит на меня Рафаэль.

– О неявных на первый взгляд.

– Приведи пример, – просит он.

– Ты заметил, что я оцарапалась, когда Архип Евгеньевич открыл дверь. – предлагаю ему вариант.

– И что? Я не мог захотеть, чтобы ты обработала царапину в угоду мне?

– Конечно, мог, – усмехаюсь. – Но ты мог не заметить. А ты заметил.

– Я просто внимателен к мелочам.

– Ну да, конечно. Я понимаю, – усмехаюсь. – Прости, не буду рушить образ холодного и безразличного чудовища.

– Язва, – усмехается Рафаэль, и мы замолкаем.

– Я не хочу, чтобы ты садилась за руль в таком состоянии, – бросает он, когда мы въезжаем в город. – Давай я отвезу тебя домой.

– Давай ты не будешь распоряжаться моей жизнью, – хмурюсь. – Я хочу прокатиться на новой машине.

– Хорошо, – кивает он, и мы снова едем до самой моей работы в тишине.

Припарковавшись, Рафаэль выходит из машины и, когда выхожу я, ставит её на сигнализацию.

Молча смотрю на него.

– Я хочу прокатиться с тобой, – кивает на мой немой вопрос.

– Мне нужно побыть одной.

– Побудешь, когда вернёшься домой, – ухмыльнувшись, пожимает плечами.

Тяжело вздохнув, киваю ему, понимая, что “проще дать, чем объяснить, почему нет”.

– Да? – усмехается. – И даже не будешь бегать от меня вокруг машины с криками “уходи”? Тогда подожди, я не привык ездить пассажиром, возьму с собой успокоительное.

А вот это он правильно делает, потому что сегодня у меня настроение погонять. Я не привыкла плакать, я выплёскиваю эмоции другими способами: спорт, танцы, быстрая езда. Последнее бывает реже, потому что я боюсь навредить кому-то по неосторожности. Но сейчас в крови играет адреналин, заглушая инстинкт самосохранения.

Сажусь за руль Ягуара. У меня никогда не было такой дорогой машины. И сейчас я наслаждаюсь запахом дорогой натуральной кожи на сиденьях и удобными спортивными креслами, подстраиваю их под себя.

Рафаэль садится рядом, держа в руках бутылку виски и квадратный бокал.

– Только я прошу тебя, – смотрю на него серьёзно. – Не учи меня, как правильно водить, хорошо? Терпеть не могу, когда подсказывают то, что я и сама знаю.

– Понимаю, – кивает он и наливает себе на треть стакана. – Ты вообще меня не заметишь.

Неверяще вздохнув, выезжаю на дорогу и плавно маневрирую между машин.

Первое время изучаю машину, потому что она очень чувствительная и моментально реагирует на нажатие педали, но спустя десять минут я уже достаточно уверенно набираю скорость.

Вечером дорога не такая активная, как днём, поэтому достаточно быстро мы выезжаем за город. Всё это время Рафаэль действительно не издаёт ни звука. Он сидит, удобно откинувшись на кресле, и задумчиво смотрит в окно, то и дело отпивая из стакана.