Сначала в ноге. Острая, жгучая. Потом в груди — тупая, тяжёлая, будто между рёбрами вбили раскалённый штырь. Я попытался вдохнуть и не смог. Перед глазами была пыль. Чьи-то босые ноги. Полотенце. Кусок доски. Али орал совсем рядом, но я не слышал слов.

Я хотел сказать, что живой. Получилось только хрипнуть. Потом увидел свою ногу. Ниже бедра штаны были разорваны, кровь быстро пропитывала ткань. Очень быстро. Слишком быстро.

Али уже был рядом. Мокрый, весь в пыли. Он прижал мне ладонь к груди, посмотрел на кровь, потом на ногу и заорал куда-то в сторону:

— Санитара сюда! Быстро! Серёгин ранен!

Я хотел пошутить, что баня у нас сегодня вышла с паром и огоньком, но опять не смог вдохнуть.

Из-за казармы прибежал Морозов. В сапогах на босу ногу, с автоматом в руках. Он увидел меня и сразу сел рядом на колено.

— Куда?

Али показал:

— Нога. И грудь. Осколок. Тяжёлый.

Морозов посмотрел мне в лицо.

— Серый. Слышишь?

Я кивнул. Или мне показалось, что кивнул.

Он сказал уже тише:

— Держись. Мы тебя вытащим. Чёрт! Как же тебя угораздило-то, прямо в расположении? Столько боевых, столько под пулями ходил, и на тебе… Ладно, залатаем тебя Серый, не бзди.

А вокруг база продолжала жить будто в аду. Где-то горела машина. Зенитка стреляла в сторону гор, хотя обстрел уже прекратился. Орали раненые. Выкрикивали команды офицеры. Бойцы бегали как наскипидаренные между казармами и капонирами. В воздухе висела пыль, дым и пар от нашей проклятой бани.

Я всё ещё пытался дышать. Каждый вдох давался тяжело. Будто внутри грудной клетки что-то цеплялось и рвалось при каждом движении. Во рту появился металлический привкус крови. Сначала слабый, потом сильнее.

Меня перевернули на спину прямо возле бани. Кто-то разрезал ножом остатки штанов. Али всё ещё сидел рядом, прижимая рукой своё мокрое полотенце к моей груди. Белый хлопок с характерным рельефным узором в виде мелких квадратов, напоминающих вафли, быстро темнел.

Подбежал врач из санчасти. Капитан медицинской службы, в майке, с расстёгнутым кителем поверх. Видимо, его тоже выдернули прямо с отдыха. За ним нёс сумку санитар. Врач быстро опустился рядом на колени.

— Куда вошло?

— Грудь и нога, — Али ответил так же, как и Морозову. — Осколок.

Врач откинул руку Али в сторону и сразу разорвал на мне остатки тельняшки. Я зашипел сквозь зубы. Даже прикосновение сейчас казалось ударом. Скосив вниз глаза, я увидел рану.

Осколок вошёл справа, чуть ниже ключицы. Небольшая дырка, но вокруг всё уже было в крови. При вдохе рана тихо подсасывала воздух. Врач помрачнел мгновенно.

— Лёгкое задело. Ну ка посадите его к стене.

Али с Морозовым дернули меня вверх и поволокли по пыльной земле в сторону бани. Потом облокотили меня на саманную стену. Я едва не взвыл от боли, во время этой экзекуции. Тем временем капитан быстро вытащил из сумки индивидуальный пакет, разорвал зубами упаковку и налепил на рану сверху герметизирующую наклейку. Потом ещё сверху прижал ладонью.

— Дыши медленно. Не глубоко.

Легко сказать. Я попробовал вдохнуть осторожнее, но справа внутри сразу будто нож провернули. Изо рта вырвался хрип.

— Тихо, тихо…

Врач уже работал дальше. На ноге осколок вошёл ниже колена, с внешней стороны голени. Кровь текла сильно, но не фонтаном, кость вроде была целой, по крайней мере нога не болталась. Жгут наложили правильно. Врач быстро проверил пульс на стопе, потом кивнул санитару:

— Нормально, пока так держим.

Рядом снова где-то ударило. На этот раз дальше, возле склада. Земля дрогнула. Но врач и Морозов с Али даже не дернулись. Над базой всё ещё выла сирена. Врач достал шприц-тюбик.

— Промедол кололи?

— Нет.

— Сейчас сделаем.

Иглу воткнули прямо в плечо. Через пару минут боль не исчезла, но стала будто дальше. Как через толстое одеяло. Потом врач наклонился ко мне почти вплотную.

— Серёгин, слушай внимательно. Если начнёшь захлёбываться кровью — сразу говори. Понял?

Я с трудом кивнул. Он снова приложил ладонь к повязке на груди и нахмурился. При вдохе под повязкой всё равно что-то пузырилось.

— Пневмоторакс, похоже…

— Вертушка? — спросил Морозов.

Врач зло выругался.

— Нет пока борта. Ждём.

Ждать пришлось долго. Почти час. Меня перенесли под стену санчасти, в тень. Рядом уже лежали ещё двое раненых после обстрела, готовых к эвакуации. Один всё время матерился сквозь зубы, держась за руку. Второй молчал и смотрел в небо. Морозов и парни из нашей группы, которые узнали про моё ранение, не отходили от меня ни на минуту.

Мне становилось тяжелее дышать. Сначала просто не хватало воздуха. Потом начало давить грудь. Будто внутрь вырастал камень. Каждый вдох короткий, поверхностный. Глубже не получалось.

Врач приходил несколько раз. Проверял повязку, слушал дыхание, считал пульс. Снова заставил меня сесть полубоком, потому что со стены я сполз, и лёжа вообще начал задыхаться. Потом стало совсем плохо. Я начал кашлять кровью. Немного, но врач увидел сразу.

— Набор сюда! Быстро!

Санитар принёс металлический лоток и длинную толстую иглу с трубкой. Я даже через дурман промедола понял, что сейчас будет что-то неприятное. Врач быстро обработал мне бок йодом.

— Серёгин. Терпи. Сейчас воздух выпустим.

— Какой… воздух…

— Из груди. Иначе лёгкое совсем схлопнется.

Он нащупал рёбра пальцами, выбрал место сбоку и резко вогнал иглу между рёбер. Я дёрнулся так, что Али и санитар сразу прижали меня за плечи.

Даже не смотря на укол промедола боль была такая, будто мне в бок засунули раскалённый шомпол.

Потом раздалось тихое шипение. Как будто футбольный мяч проткнули. Воздух выходил из грудной клетки через трубку. И почти сразу стало чуть легче дышать. Совсем немного, но я это почувствовал. Врач выдохнул:

— Ну вот. Живём пока.

Он закрепил трубку и снова посмотрел на Морозова:

— Ему срочно в Кабул надо. В операционную. Тут я его не вытяну, если кровить внутри начнёт.

Морозов только кивнул. Лицо у него было серое от злости и беспомощности.

Вертолёт появился только когда на горы стали опускаться сумерки. Ми-8 шёл низко над горами, пыльный, с пятнами копоти на бортах. Его как обычно прикрывала пара «Крокодилов». Когда он сел, вся площадка утонула в песке и горячем воздухе от винтов.

Меня снова переложили на носилки. В груди при каждом движении что-то хлюпало и тянуло. Нога почти онемела. Али бежал рядом с носилками и держал РД, с вещами, которые парни собрали мне в госпиталь. У самой вертушки врач ещё раз наклонился ко мне:

— До Кабула дотянешь. Главное — не отключайся.

Я хотел ответить что-нибудь нормальное. Получился только сиплый смешок. Потом меня затащили внутрь вертолёта, посадили у борта. Лежать мне запретили. Борттехник захлопнул дверь. Двигатели взвыли сильнее.

— Держтесь парни, мигом вас домчим до айболитов — Прокричал знакомый голос Егорыча.

Откуда он тут, или у меня уже бред начался? Старого борттехника, благодаря которому я попал в свой первый бой в Афганистане, я видел последний раз после того самого боя. На вылиты по поиску караванов мы летали с вертолетчиками из Джалилабадского отряда. Потом до меня дошло. Точно, вертолет за ранеными прилетел из Кабула, как раз там и базируется экипаж, в котором служит Егорыч. Меня везут в Кабул.

В Кабул долетели уже ночью. Я почти не запомнил сам полёт. Только кусками. Красный тусклый свет внутри вертолёта. Шум двигателей, от которого дрожали носилки. Лицо фельдшера, сопровождавшего раненых во время полета, напротив. Кислородную маску, которую мне то надевали, то снимали. И постоянное ощущение, что воздуха всё равно не хватает.

Иногда я проваливался куда-то, будто засыпал. Потом снова выныривал от боли в груди или от того, что вертолёт трясло на очередном развороте. Один раз меня снова начало душить. Медик быстро наклонился, проверил трубку в боку и зло рявкнул борттехнику: