— Три сразу… Я про такое даже никогда не слышал.

Я снял афганку и аккуратно положил её на кровать.

— Серый, это же… это же теперь про тебя в газете напишут.

— Вот этого ещё не хватало. — Не разделил я Славиного восторга.

Витя хмыкнул:

— Поздно. Мужик с блокнотом весь пол тут слюнями закапал. У него аж ручка дымиться начала, когда он твои подвиги записывал. Завтра выйдет статья как «бесстрашный разведчик Сергей Серёгин, грудью закрыл Родину от мирового империализма».

— Иди ты нахрен Витя.

Напряжение отпустило, и парни в палате наконец заржали. Даже Гена у окна улыбнулся. Тихо, почти незаметно.

— А красивая будет фотка — Слава никак не мог угомониться. — Три ордена.

Медаль. Нашивки. Грудь перевязана. Ещё бы в парадке, так вообще песня.

— Теперь понятно, почему этот политический к тебе прицепился. — Поддержал его Витя — Они же знали, что тебе три ордена вручать будут. Хотели картинку сделать красивую. Парадный китель, причёска, взгляд в светлое будущее.

Славка кивнул:

— А ты им всю картинку испортил.

— Не испортил, — вдруг сказал Гена.

Мы все посмотрели на него. Он редко сам вступал в разговор. Гена спокойно добавил:

— Наоборот. Правильно генерал сказал. Так даже лучше. А то что форма не новая в газете видно не будет, там всё равно снимки черно-белые. Да и заретушируют как надо, если что не так. Ничего сложного. У меня отец в областной газете как раз ретушёром работает.

Я ничего не сказал в ответ. Просто аккуратно провёл пальцем по первому ордену. За пленных. По второму. За прикрытие группы при отходе. По третьему. За ранение. Наверное, снимок и правда будет красивый, но мне не хотелось в газету, а хотелось просто вылечиться, забрать свои вещи и вернуться в Асадобад. К Морозову. К Али. К Шаповалову. К Богдану. К нормальной жизни, где не нужно объяснять, почему ты носишь старую афганку вместо парадного кителя.

После обеда ко мне снова пришёл тот самый журналист.

— Старший сержант Серёгин, можно пару вопросов?

— Нельзя.

Он заморгал.

— Почему?

— Не хочу.

— Но страна должна знать своих героев.

Я посмотрел на него так, что он сразу сбился.

— Не надо про героев.

Журналист замолчал. Потом попробовал мягче:

— Хорошо. Тогда хотя бы несколько фактов. Где служили, при каких обстоятельствах получили награды…

— В Афганистане служил. При разных обстоятельствах получил. В указах о награждении всё написано.

Витя отвернулся к окну и начал беззвучно ржать. Журналист понял, что разговора не будет. Постоял ещё немного, потом ушёл, явно недовольный. Через минуту из коридора послышался голос полковника из политотдела:

— Как это отказался? Вы что, не смогли с ним поговорить? Да не буду я его уговаривать. Вам надо, вы и уговаривайте!

Витя уже не выдержал и захохотал в голос.

— Серый, ты сегодня политотдел добьёшь.

Я лёг на койку, положил афганку с орденами на тумбочку и закрыл глаза. Грудь опять начала ныть. Наверное, перенервничал.

После награждения суета в госпитале схлынула не сразу. Ещё пару дней по коридорам ходили разговоры. Кто что получил. Кому не дали. Кого забыли. Кто обиделся. На меня первое время косились как на диковинку. Как на что-то нереальное, мифическое. В столовой, во дворе, у перевязочной. Смотрели не зло, но так, что хотелось уйти куда-нибудь за угол и спрятаться.

Журналист всё-таки что-то написал. Статью мне показал Витя. Притащил газету и сунул под нос.

— Читай, знаменитость.

Я глянул на заголовок. «Три звезды разведчика». Фотка тоже ничего. Правда морда у меня там была как у человека, которого только что лимон съел. Прочитал. Написали, конечно, как положено. Про мужество. Про долг. Про верность присяге. Про интернациональную помощь. Про то, что старший сержант Серёгин после выздоровления мечтает вернуться в строй. Последнее было правдой. Остальное звучало слишком гладко и пафосно.

Через неделю после награждения меня начали гонять по врачам уже не как раненого, а как будущего выписника. Рентген. Спирометрия. Хирург. Терапевт. Невропатолог. Майор пульмонолог, долго слушал мне грудь и всё морщился.

— Дышите глубже.

Я вдохнул. В груди сразу кольнуло, но я не подал вида.

— Ещё глубже.

— Глубже не получается.

Он посмотрел на меня поверх очков опуская фонендоскоп.

— Условия службы в вашей части какие?

— Обычные.

Он хмыкнул.

— Обычные у вас, как я понимаю, горы, пыль, марш-броски и стрельба. Так?

Я промолчал. Он вздохнул и сделал пометку в медицинской карте.

Потом была ВВК. Военно-врачебная комиссия заседала в небольшом кабинете, где пахло бумагой, лекарствами и табаком. За столом сидели несколько врачей. Все усталые, все уже видели таких, как я, сотни. Я стоял перед ними в одних трусах и старался не кашлять. Председатель комиссии, полковник медицинской службы, листал мою историю болезни.

— Осколочное ранение грудной клетки. Повреждение лёгкого. Пневмоторакс. Осколочное ранение голени. Множественные предыдущие ранения…

Он поднял глаза.

— Какие жалобы у вас есть, о которых вы не говорили врачам?

— Жалоб нет, есть просьба. Прошу признать меня годным и отправить в часть.

— Старший сержант, вы вообще понимаете своё состояние?

— Понимаю.

— Не похоже.

Другой врач, тот самый майор пульмонолог, сказал сухо:

— Служба в условиях высокогорья противопоказана. Физические нагрузки ограничить. Пыль, холод, резкие перепады высоты исключить.

Я сразу понял, куда всё идёт.

— Товарищ майор, я здоров и в горах уже служил.

— И поэтому лежите здесь.

— Меня на базе ранило.

— А лёгкое у вас от этого здоровым не стало.

Председатель комиссии закрыл папку.

— Предварительно: ограниченно годен. К службе в горных районах не годен. Рекомендовать перевод в часть с облегченными условиями службы или решение вопроса о дальнейшей годности.

Я даже не сразу ответил. Внутри будто что-то оборвалось.

— Как это не годен?

Полковник посмотрел спокойно.

— Так. По медицинским показаниям.

— Я обратно в Афган должен вернуться.

— Молодой человек, вы никому ничего не должны. Свой интернациональный долг вы выполнили, и я бы даже сказал перевыполнили. А сейчас вы должны лечиться. Мы не можем рисковать и отправить вас обратно. Давайте я вам объясню, чтобы было понятно. После ранения остаются рубцы, спайки. Эти участки работают неполноценно. В условиях разреженного воздуха нагрузка на здоровые части легких удваивается, что может привести к их перенапряжению и разрыву. А потом пневмоторакс, схлопывание легкого и асфиксия. Плюс ко всему высок риск высокогорного отека легких. Да даже простая пневмония вас сейчас может убить, так как легкие толком не восстановились. Если мы вас отправим в горы, а с вами потом что-то случиться, нас всех посадят.

Меня передёрнуло.

— Там моя группа.

— А здесь ваша медицинская карта. Которая говорит нам, что вам обратно нельзя.

Он сказал это без злости. Просто как факт. Эти военврачи сидели за столом и смотрели на меня с сочувствием и жалостью, от которой я начинал злиться. Я же не списать меня прошу, я сам, добровольно прошусь на войну, а они меня слабоумным считают…

После комиссии я пошёл прямо к начальнику госпиталя. Секретарша попыталась меня остановить, но я даже слушать не стал. Постучал и вошёл. Начальник госпиталя сидел за столом, и что-то подписывал. Перед ним лежала гора медицинских карт. Поднял глаза, узнал меня и отложил ручку.

— Серёгин. Что случилось?

— Товарищ полковник, меня ВВК списывает. А мне нужно вернуться в часть. Я прошу вас отправить меня в Афганистан.

Он помолчал.

— Я никого не могу никуда отправить Серёгин. Нет у меня таких полномочий. Мы тут просто лечим и даем своё заключение о годности военнослужащих после болезни и ранений. К тому же комиссия вас не списывает. Ограничивает.