— Не даём им останавливаться, — бросил Морозов. — Работаем дальше.

Мы продолжали бить вниз по бегущим фигурам, пока группы прикрытия одна за другой выходили из-под удара.

Минут через десять всё было кончено. Стрельба в ущелье ещё вспыхивала отдельными очередями, но это уже были остатки. Основная масса духов ушла. Артиллерия ещё несколько раз ударила по кишлаку и затихла. Над долиной повис тяжёлый запах пыли, сгоревшей взрывчатки, пороха и дыма.

— Всё. Сворачиваемся, — сказал Морозов, поднимаясь из-за камня.

Я откинул крышку последнего оставшегося у меня короба, В ленте оставалось совсем немного. Ствол ПКМ был раскалён так, что над ним дрожал воздух. Я даже с расстояния чувствовал жар металла.

Ниже одна за другой начали собираться наши группы. Разведчики выходили из-за камней, перекликались, проверяли своих. Кто-то тащил раненых. Двое волокли убитого, завёрнутого в плащ-палатку.

Мы начали спускаться с гребня. Теперь уже быстро, не скрываясь. Иногда под ногами срывались камни и с грохотом летели вниз, но всем было уже плевать.

Когда добрались до своих, я наконец увидел, кто всем этим командовал. Возле большого валуна стоял сам майор. Командир отряда. Грязный, небритый, с автоматом на груди и пыльной разгрузкой поверх выгоревшей горки. Рядом радист с рацией на коленях пытался поймать связь.

Вот почему группы прикрытия так долго держались и не отходили. Майор лично руководил боем. Он посмотрел на нас, потом перевёл взгляд на Морозова.

— Красиво зашли, старлей. Очень вовремя.

Морозов только пожал плечами.

— Повезло.

— Не повезло, а нормально сработали.

Майор снял флягу, сделал глоток и протянул Морозову. Потом посмотрел на меня и на раскалённый ПКМ.

— А этот вообще половину ущелья прижал.

Я только усмехнулся и сел на камень. Ноги после всего этого вдруг стали ватными.

Постепенно начали подтягиваться остальные группы. Люди выходили из распадков по двое, по трое. Усталые, грязные, злые. Почти у всех пустые или полупустые магазины. У многих закопчённые лица от разрывов и пыли.

— Наумов до техники дошёл, — сказал майор. — Почти всех довёл.

— Почти? — Переспросил с тревогой в голосе Морозов.

Майор зло сплюнул в сторону.

— Сынок командира ушёл. На спуске. С обрыва прыгнул.

Несколько человек рядом сразу усмехнулись.

— Живой? — спросил Морозов.

— Хрен его знает. Ему в спину стреляли, но там темно уже было под склоном. Проверять не стали. Если бы погнались, остальные пленные могли разбежаться.

Морозов кивнул.

— И чёрт с ним. Не велика птица. Нам и этих хватит.

Майор снова посмотрел на Морозова. Несколько секунд молчал, будто что-то прикидывая. Потом спокойно сказал:

— За такую работу тебя на Героя надо представлять, старлей.

Кто-то рядом тихо присвистнул. Морозов сразу поморщился.

— Да бросьте, товарищ майор.

— Не брошу.

Майор ткнул пальцем в сторону ущелья.

— Больше десятка полевых командиров. Наумов сказал, что эта твоя была идея так в наглую их захватить. За одного то уже орден положен, а тут пятнадцать. И если бы вы духам в тыл не влезли, мы бы сейчас отсюда половину людей не вывели. Это факт. Опять же, ты по своей инициативе к ним в тыл поперся, хотя мог уйти… Так что к Герою, однозначно!

Потом он обвёл взглядом всю нашу группу.

— А вас всех к орденам. Заслужили.

Несколько секунд стояла тишина. Никто особо не радовался. Слышали мы уже про ордена неоднократно, за ту же Кареру, за уничтожение караванов. Слышали, но пока ни одного не так и не увидели. К тому же мы слишком вымотались, а вокруг лежало слишком много убитых и раненых, чтобы сейчас думать про награды. А потом кто-то достал флягу. Кто-то нервно закурил. И только теперь стало приходить понимание, что мы всё-таки выбрались.

На базу возвращались уже ночью. Ехали в пыли, на броне, с пустыми, уставшими глазами и грязные как шахтеры после смены. Пленные сидели в середине колонны, в тентованном ГАЗ-66, связанные, под охраной. Еще две шишиги везли раненых и убитых.

У ворот отряда нас уже встречали. Санитары сразу забрали раненых на вертолетную площадку для эвакуации. Убитых унесли к санчасти для оформления потерь. Пленных увели к особистам. А мы, шатаясь от усталости разбрелись по расположению — чистить оружие, сдавать трофеи, писать рапорта, докладывать, кто сколько израсходовал боеприпасов и отдыхать. Как всегда. Закончился просто очередной, почти рутинный выход на боевые.

Тогда в горах, майор своё слово сказал громко и пафасно. Про Героя Морозову, про ордена всей группе, про представления наверх. Мы послушали, покивали и забыли. Точнее, сделали вид, что забыли. Прошёл месяц. Потом второй. Потом третий. Морозов как ходил старшим лейтенантом, так и ходил. Мы как таскали на себе в горы автоматы, пулемёты, воду, гранаты и БК, так и таскали. Никаких орденов нам не привезли. Никаких приказов не зачитали.

Сначала Рома ещё спрашивал у писаря штаба:

— Ну что там, по нам бумага ушла?

Писарь только морщился:

— Ушла, ушла. Куда надо ушла.

Потом спрашивать перестали. В Афгане вообще быстро учишься не ждать лишнего. Не ждать справедливости. Не ждать благодарности. Не ждать, что кто-то там наверху вспомнит, как ты лежал на гребне под огнем из ДШК и бил последними патронами вниз, пока у тебя ствол не раскалился от перегрева. Живой вернулся — уже хорошо.

Лето пролетало быстро. Сначала просто стало теплее по ночам. Потом горы выгорели, пыль стала сухой, мелкой, как мука, и лезла везде — в уши, в рот, в еду, в чай, под одежду. На выходах вода стала важнее патронов. Патроны ещё можно было как-то раскидать по группе, взять трофейные, а воду — нет. Фляга пустая, и всё. Хоть лижи камни.

Мы ходили на боевые почти без перерыва. Два дня на базе, три в горах, день на облёте. Потом наоборот. Иногда возвращались ночью, спали до обеда и снова готовились и уходили. Судьба нас пока миловала, ни убитых, ни раненых в группе не было.

Морозов стал ещё суше. Али, так же как когда-то Равиль стал осторожнее, уже не шутил, старался не лезть на рожон, считал дни до дембеля. Муса по вечерам молча чистил свою винтовку и мог часами сидеть, глядя в одну точку. Шаповалов таскал мой запасной ствол и ворчал, что я его когда-нибудь угроблю вместе с пулемётом.

В тот день мы вернулись после очередного выхода к обеду. Ничего особенного. Обычный прочёс зеленки по ложбинам, проверка троп, нашли один пустой схрон и старую растяжку. Стрельбы почти не было. Только ночью кто-то шлёпнул из винтовки с соседнего склона, но даже близко не попал.

На базу зашли злые, голодные и грязные. Первым делом напились воды от души, почистили оружие. Потом поели. Потом баня.

Баня в отряде была не роскошь, а спасение. Маленькая, жаркая, вечно забитая людьми. Группы ежедневно приходили с выходов и снова уходили в горы, мыться бойцам требовалось постоянно, поэтом вода в бане была то кипяток, то еле тёплая. Пол скользкий от мыла, стены сырые, в углу валяются шайки. Но после гор это было почти счастье.

Мы с Али вышли из бани последними, проконтролировав помывку и отправив в расположение бойцов. Распаренные, красные, в одних тельняшках, штанах и тапках. Я ещё полотенцем голову тёр и думал только о том, что сейчас бы добраться до койки и хотя бы час вздремнуть в тишине, не слышать ничьего голоса.

Когда послышался первый хлопок я даже сначала не понял. Просто где-то за сопкой глухо ударило. Потом второй раз. Али замер.

— РСы походу, — сказал он мне, враз севшим голосом.

И тут база взорвалась сиреной и криками.

— Воздух! Ложись!

Хотя какой там воздух. Это были реактивные снаряды. Духи отработали по площади, откуда-то из-за гор, наугад, но с расчётом. По базе.

Я только успел повернуть к Али голову как снаряд ударил где-то за баней, ближе к капонирам. Вспышка, грохот, горячая волна в спину. Меня будто толкнул огромный великан. Я полетел вперёд, ударился плечом о землю и сразу перестал понимать, где верх, где низ. В ушах звенело так, будто в голову засунули работающий дизель. Потом пришла боль.