— Аккуратнее давай! У меня тут тяжёлый с поражением легких!

Будто пилот специально тряс машину над горами.

Когда впереди появились огни Кабула, я сначала даже не понял, что это город. После гор, кишлаков и ночных выходов свет казался чем-то ненастоящим. Жёлтые точки, фары машин на дорогах, прожектора. Где-то далеко стреляли трассерами в небо.

Вертолёт сел резко, почти по-боевому, как при десантировании. У меня потемнело в глазах, мозг прострелило нестерпимой болью, и я даже, кажется, на мгновение вырубился. Дверь распахнулась, внутрь сразу ворвался тёплый ночной воздух, вихрь ветра с пылью, поднятой винтами и запах керосина.

— Принимаем! Давай его сюда!

Меня быстро уложили вытащили наружу. Носилки дёргались на бегу. Над площадкой слепили прожектора. Кто-то рядом стонал. Слышался шум винтов вертолёта. Потом были коридоры. Белые стены. Свет ламп прямо в глаза. Чьи-то руки. Вопросы.

— Фамилия?

— Серёгин…

— Год рождения?

Я ответил не сразу. Голова соображала плохо.

— Ранение когда получил?

— Часа… три назад… наверное…

Меня вкатили в приёмное отделение. Там уже лежали раненые. Много. Перевязанные кое-как, все в крови и пыли. Один боец тихо скулил сквозь зубы, пока ему резали штанину.

Надо мной сразу склонился худой подполковник в очках. Посмотрел документы, которые передал фельдшер с борта, потом осторожно приподнял повязку на груди.

— Дренаж поставили правильно, — коротко сказал он кому-то рядом. — Давление?

— Падает понемногу.

Подполковник посмотрел мне в лицо.

— Сознание не терял?

— Не знаю…

— Кровью кашляешь?

Я кивнул.

Он выругался себе под нос.

— На рентген его и сразу в операционную. Быстро.

— Зачем рентген… — Прошептал я.

— А осколок я тебе боец на ощупь искать что ли должен? — Нервно рассмеялся врач — Я тебя без снимка просто убью на столе. И вообще, заткнись Серёгин и не мешай. Береги дыхание, не разговаривай.

Меня снова покатили по коридору. Колёса носилок гремели по плитке. Свет ламп мелькал над головой один за другим. Странно, но именно тогда мне впервые стало по-настоящему страшно. Не в бою. Не под обстрелом. А здесь.

Потому что когда раненого санитары катят куда-то буквально бегом, то значит всё очень плохо. Они уже знали что-то, чего не понимал я сам.

Рентген сделали быстро. Каталку закатили в кабинет, меня перекинули на стол под аппарат. Санитары никуда не уходили, как и рентгенолог. Никакой ширмы, освинцованных жилетов или другой защиты от вредных лучей радиации. Женщина врач только коротко бросила мне:

— Не дышать! Не двигаться!

Не двигаться получилось с трудом, а вот не дышать получилось у меня легко и почти не принужденно. Я и так дышать толком не мог.

— Всё, увозите, снимки передам в операционную!

И минуты не прошло, а меня буквально швырнули обратно на каталку, не обращая внимание на то, что я корчусь от боли.

Меня завезли в предоперационную. Медсестра быстро срезала остатки одежды. Другая подключала капельницу. Кто-то брил мне бок и грудь под операцию. Подполковник снова появился рядом. Уже в маске на лице, в операционном халате и перчатках, руки он держал поднятыми вверх, как будто в плен сдавался.

— Так Серёгин, сейчас будем тебя оперировать. Осколок в лёгком сидит. Будем вытаскивать.

Я посмотрел на него мутными глазами:

— Ногу… хоть оставите?

Он неожиданно усмехнулся.

— Остряк. Оставим твою ногу.

Потом стал серьёзным.

— Ты главное сейчас не дёргайся и не геройствуй.

Мне на лицо натянули маску. Запах пошёл сладковатый, тяжёлый. Голоса вокруг начали уплывать. Свет ламп расплылся. Последнее, что я услышал перед тем, как отключиться:

— Давление держите. Аккуратно, у него кровотечение в плевру идёт…

Я очнулся резко. Будто вынырнул из чёрной воды. Первое, что почувствовал — сухость во рту. Такую, будто язык наждаком натёрли, а сверху песком засыпали. Потом пришёл запах. Йод, спирт, хлорка, лекарства и что-то ещё больничное, тяжёлое. Госпиталь.

Я попытался вдохнуть глубже и сразу скривился. Грудь прострелило тупой болью. Уже не такой дикой, как возле бани сразу после ранения, но внутри всё равно будто сидел кусок раскалённого железа. Справа под рёбрами что-то тянуло. Я медленно повернул голову.

Палата. Белёные стены. Потолочный вентилятор лениво крутится под потолком. Несколько коек. На соседней кто-то лежал с перебинтованной головой. Ещё дальше храпел боец в гипсе до пояса. Из коридора доносились шаги, звон металла и чьи-то голоса.

Я попробовал пошевелиться. Зря. В груди снова кольнуло так, что я невольно зашипел.

— Очнулся?

Голос был незнакомый. У окна сидел санитар в выцветшем халате и читал какую-то потрёпанную газету. Увидев, что я открыл глаза, он сразу поднялся.

— Ну ты и горазд спать, братец.

Я хотел спросить сколько времени прошло, но вместо этого выдавил только:

— Воды…

Санитар молча поднёс алюминиевую кружку. Пить пришлось маленькими глотками. Даже это отдавалось болью в груди.

— Где я?

— Кабул. Госпиталь. Хирургия. Послеоперационная палата.

Я прикрыл глаза на секунду. Живой. Это было первое, что дошло до меня по-настоящему. Живой.

Санитар между тем уже выглядывал в коридор:

— Товарищ подполковник! Очнулся ваш тяжёлый!

Через минуту в палату вошёл тот самый худой врач в очках. Уже без маски и халата. Усталый, небритый, с красными глазами человека, который сутки не спал. Подполковник подошёл к койке, посмотрел на меня внимательно.

— Ну здравствуй, Серёгин.

Я попробовал усмехнуться:

— Не убили всё-таки…

— Чуть не убили, — спокойно ответил врач. — Ещё немного, и ты захлебнулся бы кровью. Повезло тебе.

Он осторожно приподнял простыню, посмотрел повязки на груди и боку. Я только сейчас почувствовал, что в левой руке торчит игла капельницы, и что справа из-под рёбер тянется трубка. Конец которой уходил в стеклянную банку возле койки. Внутри была тёмная кровь.

— Это что…

— Дренаж. Лёгкое расправляем. Осколок мы вытащили, кровь из плевры тоже откачали. Но дырку ты себе хорошую получил.

Врач посветил мне в глаза фонариком.

— Голова не кружится?

— Кружится…

— Это нормально. Крови потерял прилично.

Я помолчал несколько секунд. Потом всё-таки спросил:

— Нога?

Подполковник хмыкнул.

— На месте твоя нога. Осколок мягкие ткани разворотил, но кость целая. Ходить будешь.

Я медленно выдохнул. Наверное, слишком заметно. Потому что врач вдруг усмехнулся уголком рта:

— Что, уже думал без ноги остаться?

— Думал…

— У тебя дырка в груди, а ты про ноги думаешь. Ладно, не переживай, нога твоя не самая большая проблема, через месяц зарастет, а вот с легким придется поваляться подольше.

Он стал серьёзным.

— Слушай внимательно. Несколько дней даже не пытайся вставать. Шов на лёгком свежий. Начнёшь дёргаться — снова откроешь кровотечение. Понял?

Я кивнул. Подполковник ещё раз посмотрел бумаги в планшете.

— Температура будет. Кашель будет. Кровью тоже можешь немного кашлять — не пугайся. Но если начнёшь задыхаться или крови станет много — сразу зови.

— Ясно…

Врач уже собирался уходить, но я вдруг спросил:

— Наших… не привозили?

Подполковник понял сразу.

— Из вашего отряда? С тобой двоих ещё привезли, тоже осколочные. Но с ними всё в порядке почти, ты пока единственный тяжёлый после этого обстрела.

Я снова закрыл глаза. Значит, остальные живы. Хотя бы так. Врач уже сделал пару шагов к двери, потом будто вспомнил что-то и обернулся:

— Да. Ещё одно. Здесь ты долго не задержишься.

Я открыл глаза.

— В смысле?

— Завтра или послезавтра пойдёшь бортом в Ташкент. В окружной госпиталь. С такими ранениями вас стараются быстро в Союз отправлять. Тут война, мест не хватает.

Я несколько секунд молчал. Ташкент. Союз. После месяцев гор, пыли, обстрелов и постоянных боевых выходов, это слово звучало почти как что-то нереальное.