Выстрел прогремел неожиданно. Офицер рухнул лицом вперёд. Во дворе повисла мёртвая тишина. Афганцы замерли. Никто не двигался. Морозов опустил автомат.

— Теперь слушаем внимательно.

Естественно, его понимали далеко не все. Но труп командира видели все без исключения. Несколько солдат снова дёрнулись к воротам. Я вскинул автомат и дал длинную очередь поверх голов. Пули ударили в стену возле выхода. Посыпалась глина. Макс тут же поддержал меня автоматной очередью. После этого желание бежать у большинства резко пропало. Морозов начал действовать быстро.

Жестами и словами — вперемешку русскими и дари, он начал отдавать команды. Через несколько минут солдаты уже тащили обратно пулемёты. Ящики с патронами. Ленты. Гранаты. Люди возвращались на позиции. Кто добровольно. Кто не очень.

— Серёга, восточная стена твоя.

— Понял.

— Макс, западная.

— Есть.

— Никого не выпускать. Никого не впускать. Если начнётся паника — давить сразу.

— Понял.

Всё происходило настолько быстро, что времени на раздумья почти не оставалось. Ещё час назад в крепости сидели сотни людей, работали штабы, бегали связисты, спорили советники. Сейчас от всего этого остались мы, два десятка перепуганных афганцев и крепость, которую собственное командование фактически бросило.

И вот тут меня по-настоящему накрыло. Страшно было. Очень. Не так, как в первом бою, там я ещё не знал ничего и почти не боялся. Не так, как под обстрелом. Там страх приходит рывком и так же быстро уходит, уступая место работе. Здесь всё было иначе. Я слишком хорошо понимал происходящее.

Если духи навалятся всерьёз, помощи ждать неоткуда. Если колонну уже перехватили, никто сюда не вернётся. Если Морозов ошибся, то погибнем мы все.

Я посмотрел на старлея. Он стоял посреди двора и спокойно раздавал команды так, словно под его началом был не взвод перепуганных афганцев, а полноценная рота спецназа. Ни суеты. Ни истерики. Ни сомнений. И самое странное — он был уверен. Не в том, что всё закончится хорошо. Таких дураков в спецназе не бывает. Он был уверен в другом. Что крепость можно удержать. Что афганцев можно заставить воевать. Что мы с Максом справимся со своими участками. И эта уверенность передавалась окружающим почти физически.

Я вдруг поймал себя на мысли, что тоже верю ему. Хотя разум подсказывал, что ситуация безумная. Трое советских разведчиков остались удерживать крепость вместе с двумя десятками чужих солдат после того, как её бросило собственное командование.

Звучало это как полный бред. Но почему-то мне казалось, что Морозов прав. Более того, где-то глубоко внутри появилось другое чувство. Очень знакомое. Азарт. Тот самый, который я начал замечать за собой ещё несколько выходов назад.

Когда обстановка становится совсем плохой, когда всё висит на волоске, когда любой здравомыслящий человек должен мечтать оказаться подальше отсюда — внутри вдруг появляется холодное возбуждение. Словно организм окончательно просыпается. Мир становится чётким. Звуки слышатся лучше. Движения получаются быстрее. Мысли работают яснее.

Я давно понимал, что это ненормально. Нормальный человек должен радоваться спокойной жизни. Нормальный человек не должен чувствовать подъём перед дракой, в которой вполне может погибнуть. Но врать самому себе было бессмысленно. Мне нравилось это состояние. Нравилось ощущение, что сейчас всё зависит только от нас. От того, насколько быстро мы соображаем. Насколько точно стреляем. Насколько крепкими окажутся нервы.

Я оглянулся по сторонам и увидел его. Кем-то брошенный ПКМ. Я тут же закинул автомат за спину, и поднял знакомую до боли машинку. Передёрнул затвор и привычным движением проверил ленту.

Страх никуда не делся. Он сидел внутри, как и положено. Просто рядом с ним уже устроился другой зверь. Тот самый азарт. И сейчас они оба готовились к одному и тому же бою.

Морозов быстро распределил оставшихся бойцов. Поставил расчёты на пулемёты. Проверил сектора обстрела. Распределил боеприпасы. После чего направился к воротам.

— Ты куда? — спросил я.

— На выносной пост.

— Один?

— Там ДШК стоит. Если его сейчас бросить, духи через час будут стрелять из него по крепости.

Спорить никто не стал. Через несколько минут Морозов уже исчез в темноте. А я поднялся на восточную стену. Возле меня расположились восемь афганцев. Испуганных. Уставших. Но всё ещё вооружённых.

Я положил ПКМ на мешки с песком и посмотрел вниз. На склонах уже мелькали огоньки. Противник подходил всё ближе. А крепость готовилась к бою.

Первый штурм начался минут через двадцать. До этого противник продолжал обстреливать крепость из всего, что у него было. Мины рвались внутри двора. Безоткатки били по стенам. Откуда-то сверху работали ДШК и пулемёты. Пули непрерывно щёлкали по мешкам с песком и глинобитным стенам.

Огонь был плотный. Гораздо плотнее, чем во время первых часов боя. Духи прекрасно понимали, что гарнизон почти ушёл, и торопились воспользоваться моментом.

Рядом со мной афганцы нервничали всё сильнее. Один постоянно выглядывал из-за бруствера. Другой без конца курил. Третий вообще сидел, вцепившись в автомат так, словно собирался убежать при первой возможности. А потом внизу появились люди.

Сначала отдельные фигуры. Потом десятки. Из темноты начали выползать целые цепочки бойцов. Они двигались именно там, где мы раньше обнаружили проходы в минных полях. Словно по дороге. Без остановок и разведки. Без опаски подорваться. И это взбесило меня сильнее всего. Мы ведь предупреждали. Мы показали эти проходы. Мы ткнули в них носом советников и афганских офицеров. А теперь по этим коридорам к крепости шёл противник.

— Огонь! — заорал я.

ПКМ дёрнулся в руках. Лента пошла, стрелянные гильзы посыпались вокруг сплошным, горячим потоком. Трассеры ударили вниз по склону. Рядом открыли огонь афганцы.

Несколько человек упали. Остальные залегли. Но это была только первая волна. За ней появилась вторая. Потом третья. Со стороны западной стены загремел автомат Макса. Потом заработал ещё один пулемёт. Но настоящим хозяином этого боя оказался ДШК Морозова.

Тяжёлый пулемёт ударил где-то впереди крепости. Глухо. Размеренно. Без длинных очередей. Только короткие злые серии. И почти сразу стало заметно, что противник начал концентрировать огонь именно на его позиции.

По выносному посту били миномёты. По нему работали безоткатки. По нему стреляли пулемёты. Несколько раз мне казалось, что всё. Сейчас пост накроют. Сейчас ДШК замолчит. Но через несколько секунд тяжёлый пулемёт снова начинал стучать. Будто ничего не произошло. Словно заговорённый.

Каждый раз после его очередей атака сбивалась. Где-то вспыхивала паника. Кто-то падал. Кто-то откатывался назад. Потом всё начиналось снова.

Я несколько раз ловил себя на мысли, что невольно прислушиваюсь к его работе. Пока ДШК жив — жив и Морозов. Пока Морозов там — удержимся и мы.

По крепости продолжали стрелять. Один из афганцев рядом со мной получил пулю в плечо. Другого ранило осколком. Несколько человек попытались отползти со стены. Пришлось орать на них. Показывать вниз. Тыкать пальцем в атакующих. Материться на смеси русского и тех нескольких слов дари, которые успел выучить. И постепенно произошло то, чего я сам не ожидал.

Афганцы начали воевать. По-настоящему. Сначала один. Потом второй. Потом весь отряд обороняющихся. Даже раненые после перевязки кривясь от боли, стреляли из автоматов. Они увидели, что никто не собирается бежать. Увидели Макса на западной стене. Увидели меня. Услышали ДШК Морозова. И словно очнулись.

Тот самый солдат, который полчаса назад трясся от страха, теперь спокойно менял мне пулемётную ленту. Другой таскал патроны. Третий уже сам показывал сектора обстрела соседям.

Страх никуда не делся. Но вместе со страхом появилась злость. А злость в бою вещь полезная. Особенно когда отступать уже некуда.