Таких в госпитале вообще было много. Днём вроде нормальный человек. Разговаривает, смеётся, курит, байки травит. А ночью садится на койке весь мокрый и смотрит куда-то в одну точку. Я и сам иногда просыпался так же. Особенно первое время.

Мне практически каждую ночь снился обстрел базы. Вспышка за баней. Удар. Боль. Пыль. И невозможность вдохнуть. После таких снов я обычно ещё минут десять лежал и пытался понять, где я вообще нахожусь. Потом постепенно привык. К госпиталю тоже привыкаешь. К белым халатам. К запаху лекарств. К тому, что вместо пулемета у тебя теперь градусник под мышкой.

Но по-настоящему госпиталь я понял не в палате. А когда начал понемногу выходить в коридор и во двор. Там уже была видна другая сторона Афганской войны, страшная, далекая от пропагандистских лозунгов, которые нам пафосно втирали на политзанятиях. В первое время я старался особо по сторонам не смотреть. Но всё равно видел.

Парня без обеих ног, которого санитар учил пересаживаться с кровати в коляску. Тот потел, матерился и срывался на крик от бессилия, когда падал обратно на матрас.

Слепого сапёра с обрубками рук и белыми шрамами вместо глаз. Его каждый день выводила гулять медсестра. Он всегда держал её культей за локоть и всё время поворачивал голову на звуки, будто пытался увидеть хоть что-то.

Молодого лейтенанта без кистей обеих рук. Он курил, зажимая сигарету культями, и спокойно, уже в который раз повторял одно и тоже:

— Граната прилетела, я выкинуть хотел. Потянулся, а она взорвалась. РГНка оказалась. Задержка после удара о камни всего секунда. Я даже понять ничего не успел. Вот скажи мне, откуда у духов РГН, если даже у нас их нет?

Лейтенанту никто не отвечал. Да он и не хотел услышать ответ. Просто ему нужно было излить кому-то свою душу.

Возле перевязочной как-то встретил совсем пацана. Лет восемнадцать максимум. Худой, бледный, в больничной пижаме. Санитар катал его на коляске.

Ниже простыни у него ничего не было, вот абсолютно ничего. Казалось, что его просто пополам перерезали, при этом и руки у него были ампутированы по плечи. Он поймал своими воспаленными, дикими глазами мой удивленный взгляд и тут же нервно заорал:

— Чего смотришь блядь⁈ Чё смотришь⁈ Мясных обрезков никогда не видел падла? На, смотри сука! Смотри! Смотри!

Парня быстро увезли санитары, но его дикий крик ещё долго слышался из-за дверей перевязочной.

А однажды ночью в соседнем отделении заорал человек. Так, что вся больница проснулась. Орал долго. Уже хрипло, потому что голос сорвал. Матом. Потом начал звать мать. Потом просил:

— Убейте меня… Да убейте вы меня нахрен…

Никто в палате тогда даже не пошевелился. Не знали мы как на это реагировать. Только Витя молча курил в форточку, держа сигарету дрожащими руками. А утром санитар сказал спокойно, будто про обычное дело:

— Нового привезли. Лейтенант мотострелок. БМП подорвалось на фугаса, а он на броне был. Единственный выжил. У него от удара тазовые кости разошлись, никакой обезбол не помогал. Умер под утро от болевого шока.

После этого я долго сидел на лавке во дворе и тупо смотрел на госпитальные дорожки. Раньше мне казалось, что я тяжёлый. Что мне не повезло. Потом как-то резко понял — мне ещё очень сильно свезло. Да я вообще можно сказать счастливчик.

Нога на месте. Руки целы. Глаза видят. И лёгкое, как сказали врачи, со временем разработается. После этого даже дышать через трубку и надувать резиновый шарик стало как-то проще. Хотя боль никуда не делась.

Дни шли размеренно. Утром обход. Завтрак. Потом процедуры. Обед. После обеда, нас выпускали во двор. Там раненые медленно бродили по дорожкам, сидели на лавках, курили и обсуждали Афганистан. Кто где служил. Кого как получил ранение. Кого комиссуют. Кто уже обратно просится.

Да, были и такие. Некоторые действительно рвались всеми силами назад. Особенно те, у кого в Афгане оставались друзья. Один сапёр из инженерного батальона был знаменит на весь госпиталь тем, что каждый день писал рапорт, чтобы его после лечения обратно отправили. Как по графику. Врачи уже только матерились.

— Ты у нас без двух пальцев, идиот! Куда тебя обратно⁈

— Нормально, товарищ майор. — Отмахивался сапер — Мне восьми хватит. Отправьте меня в роту, пожалуйста.

Да чего там говорить, меня самого необъяснимым образом тянула в Афганистан. Я хотел вернуться обратно в Асадобад, в свою группу, к парням. В мирной жизни я себя уже просто не представлял. Иногда от тоски даже дыхание перехватывало. Самым тяжёлым временем были вечер и ночь. Когда затихали разговоры. Когда в коридоре выключали лишний свет. Вот тогда особенно начинало тянуть обратно.

Туда, где всё было проще и понятнее. Горы. Группа. Выходы. Там я хотя бы понимал, что делать. А здесь лежишь и ждёшь, когда лёгкое соизволит нормально работать.

Иногда приходили письма. Короткие. Написанные неровным почерком. В основном от Али и Шаповалова. Парни писали, что живы, писали про жизнь отряда, про то, что меня все ждут. Один раз пришло письмо от самого Морозова. Короткое, как приказ: «Восстанавливайся нормально и возвращайся. Если что-то надо — пиши, поможем».

Я потом долго сидел на койке и смотрел на этот листок бумаги. Потому что понял — вот там меня действительно ждут. Ни мать с отцом, которым важнее сына бутылка водки, и от которых я не получил ни одного письма, а эти парни, которые готовы ради меня жизнь отдать, и ради которых я сам готов ей пожертвовать. Морозов, Али, Муса, Рома, Богдан, мой второй номер — балбес и лентяй Шаповалов. И это те кто остался в отряде, а ведь были ещё и Игорь Быков, Равиль… Пусть они и уехали домой, но я по ним скучал как по родным братьям.

Время тянулось размеренно, пока в начале сентября в госпитале вдруг не началась странная суета. Сначала все подумали, что приехала какая-то проверка из Москвы. Санитарки начали носиться по коридорам как ошпаренные. Медсёстры заставили всех побриться и перестелили бельё даже тем, кому обычно меняли его через день. В отделении неожиданно появились свежие шторы. Полы мыли по три раза на дню. Даже наш вечно злой заведующий отделением начал ходить в идеально выглаженном халате.

Потом по палатам пошёл слух. Будет награждение. С генералом, фотографами и начальством округа. Приедут журналисты. Потому что помимо общего награждения кого-то из раненых будут награждать особо. Никто не знал про кого речь, и что за награду дадут герою, но догадки парни строили разные, возможных кандидатов искали в основном среди офицеров. После этого госпиталь вообще загудел. Кто-то сразу начал выяснять, кого представили и к чему. Кто-то наоборот, делал вид, что ему плевать. Но разговоры крутились только вокруг наград. Особенно вечерами.

Витя Савельев вообще объявил себя главным специалистом по этому вопросу.

— Значит так, салаги, слушаем сюда, — важно говорил он, сидя на койке и дымя сигаретой в форточку. — За тяжёлое ранение обычно «Красную Звезду» дают. Если совсем мясо было, при этом ещё и пострелять довелось — могут и «Знамя» дать. Но это в основном офицера и гораздо реже.

— А если легко ранило? — спросил Славка.

— Тогда как повезёт. Могут медаль «За боевые заслуги». Могут афганскую сунуть. А могут вообще хрен на воротник.

— Афганская — это какая? — не понял кто-то с соседней койки.

— Да ихняя. От ДРА. Красивые такие побрякушки. Только толку с них…

Славка сразу оживился:

— А мне как думаешь, что дадут?

— Тебе? Пионерский значок.

Все заржали. Только Славка аж покраснел от негодования.

— Да ну тебя нахрен…

Потом все дружно начали обсуждать меня.

— А Серому точно «Красную Звезду» дадут, — уверенно сказал кто-то.

— За что? — буркнул я.

— Да ты на себя в зеркало смотрел вообще? Тебя чуть не разобрало. Грудное ранение, нога. Это уже почти готовая звезда.

Витя кивнул важно:

— За тяжёлое почти всегда дают. Особенно если в бумагах написано красиво.

— А если не написано? — спросил я.