— И его величество, когда узнал…

— Пришёл в ярость, естественно, — Михаил развёл руками. — Велел ехать сюда и на эти деньги открывать лицей в Царском селе. Да ещё и наказал, что если лицей не будет настолько хорошим, что он Великих Князей сможет отдать туда на обучение, мне придётся очень сильно страдать. Ну и вот, все эти указы и приказы разобрать велел.

В глазах Барятинского промелькнуло самое настоящее сочувствие, но было в его взгляде и кое-что ещё, чего Сперанский никак не мог понять, какая-то расчётливость, что ли.

— Мне очень жаль вас, Михаил Михайлович, — произнёс Барятинский, когда пауза начала затягиваться. — С вами чудовищно несправедливо поступили. И тем не менее, я от имени многих славных офицеров, хочу передать его величеству настоятельную просьбу вернуться в Петербург. В Москве небезопасно, вон какие страсти творятся. А здесь он всегда может рассчитывать на преданных людей, которые грудью встанут на защиту государя.

— Я обязательно передам ему эти слова. Возможно, вы правы, и, вернувшись в столицу, его величество окажется не только в безопасности, но и смягчится ко мне, вернув в приёмную, — Михаил слабо улыбнулся, а Барятинский практически сразу поднялся и начал прощаться. Как только князь вышел, Сперанский подвинул к себе чистый лист, заточил перо и действительно принялся писать письмо. Но писал он не Александру Павловичу, а Макарову, как можно подробно описывая сегодняшнюю встречу, которая показалась даже ему, неискушённому в заговорах человеку, излишне подозрительной.

Я смотрел на Макарова, прибывшего в Москву со всей возможной скоростью, и отмечал, что его лицо посерело от усталости и недосыпа. Никак не могу отделаться от мысли, что это покушение всё-таки совершил не сошедший с ума поручик. Что всё, от пожара в доме Васильевой до этого выстрела — результат тщательно продуманного заговора. Знать бы ещё, чего заговорщики пытаются всеми этими попытками добиться? Простое убийство императора? Это пошло и не произведёт должного эффекта. Вот, Павел Петрович ещё не до конца остыл в своей могиле, чтобы пытаться провернуть нечто подобное.

Так, ладно, пускай этим Макаров занимается. Я ни черта не оперативник и раскрывать преступления не умею. У меня своих проблем хватает.

— Александр Семёнович, вам нужно отдохнуть. Никому не станет лучше, если вы свалитесь от усталости, — сказал я, обращаясь к Макарову. — Ваши люди работают, буквально носом землю роют, а вот вам я настоятельно советую поспать.

— Да, я понимаю, ваше величество, — Макаров протёр воспалённые глаза. — Сейчас вернусь на Лубянку, очередные распоряжения Щедрову да присланному Архаровым Крынкину выдам и посплю.

— Вот это дело, — я повернулся к Строганову, разглядывающему в это время стену. Они сегодня вместе мне доклад делали исключительно из-за его Северюгина, приславшего первый доклад из Берлина. Так-то они докладывали отдельно, и Паше все эти странности с непонятным заговором были неинтересны.

— Северюгин докладывает, что герцогиня Курляндская приняла его благосклонно и уже позволила обращаться к ней «Доротея», — ответил Строганов.

— Я просто пребываю в замешательстве от твоего парня, Паша. Как ему удаётся вот так, походя, очаровывать женщин? — спросил я, глядя на него, не скрывая удивления.

— Талант, что тут ещё можно сказать, — философски ответил Строганов. — Доротея ждёт прибытия Талейрана, с которым состоит в очень дружеских отношениях. Северюгин спрашивает, ему нужно знакомиться с этим старым лисом или пока не стоит?

— Разумеется, не стоит, — я покачал головой. — Северюгин слишком молод и, несмотря на свои таланты, имеет очень мало опыта в подобных делах. Талейрану он не соперник, его раскусят на подлёте, поэтому пускай не рискует. Где мы ещё такого феномена найдём? А ещё лучше, пускай уезжает из Берлина до того, как приедет Талейран. Лучше всего, если он вернётся к Доротее, чтобы та смогла поделиться всеми новостями со своим лучшим другом.

— Я примерно так и думал, — Строганов склонил голову в знак согласия. — Князь Куракин прислал сообщение. Развод с Жозефиной идёт полным ходом, и Наполеон со своими советниками уже составляет список будущих невест… — Строганов запнулся, а потом прямо посмотрел на меня. — Он прекрасно осознаёт, что развод ему дадут только через несколько лет, и поэтому включил в предварительный список её высочество Екатерину Павловну. И она стоит под номером один.

Ну вот, Наполеон и сделал первый ход. Он дал увидеть Куракину этот злосчастный список, прекрасно зная, что князь передаст новость мне. Что ж, до окончания бракоразводного процесса и того момента, как посланные Наполеоном сваты не получат ответ, никаких действий против Российской империи Франция предпринимать не будет. Теперь у меня есть не гипотетическое время, а самое что ни на есть настоящее.

Северюгина к Жозефине заслать, что ли? Императрица — а она успела стать императрицей, как ни крути, так сильно нуждается в утешении. Или самому ей письмо написать с выражением поддержки и участия. Тайное, разумеется. А может, сделать ход конём и Северюгина с письмом к ней запустить? Это нужно обдумать.

Как нужно обдумать и будущее Екатерины. И это нужно делать вот прямо сейчас, немедленно. Катя ещё подросток. Мать далеко, и я могу через Лизу, Юлию и учителей сестры очень правильно настроить её на принятие любого моего решения. Нужно только определиться, что для нас будет выгоднее: сделать Катю императрицей Франции или послать Наполеона подальше и продолжать готовиться к войне?

— Ваше величество? — из задумчивости меня вывел голос Строганова.

— Я подумаю, Паша, как нам лучше поступить. Нужно тщательно взвесить все за и против.

— Но, ваше величество, вы же не рассматриваете на самом деле…

— Почему не рассматриваю? — я перебил его и подошёл к окну. — Очень даже рассматриваю. Но я буду думать, и когда приму решение, именно ты узнаешь о нём первым.

И Макаров, и Строганов сразу же поняли, что их доклад окончен и нужно выметаться из моего кабинета. Встав и поклонившись, они вышли, я же продолжал обдумывать сложившуюся ситуацию.

— Ваше величество, — я вздрогнул и обернулся. Надо же, так задумался, что не заметил, как в кабинет вошёл Илья. — Прибыл гонец из Твери. Назначенный вами управляющий, Макулин Пётр Кириллович, прислал доклад о работе мануфактуры.

— Вот как, — я с интересом смотрел, как Скворцов ставит на стол коробку… Так, стоп! Илья поставил на стол самую настоящую картонную коробку!

Быстро шагнув к столу, я открыл необычный подарок и вытащил из коробки письмо. Оно было вскрыто и проверено, но на эти нюансы я уже не обращал внимания, быстро открывая его, заметив, что у меня подрагивают руки.

Доклад был весьма позитивный. Кулибин со своими учениками всё-таки сумел сделать прокатную машину с огромными валами. А ещё много экспериментировал с бумагой, точнее, с сырьём. В общем, им удалось использовать древесину. Правда, от старых тряпок пока не отказываются, и теперь экспериментируют с качеством получаемой бумаги. А ещё наши изобретатели доэкспериментировались и сумели сделать тот самый картон, в коробке из которого курьер и привёз доклад.

— Замечательно, — я посмотрел на Скворцова. — По тысяче рублей каждому, кто принимал участие отпиши.

— А Макулину? — деловито уточнил Илья.

— Петру Кирилловичу большое человеческое спасибо за отлично проделанную работу, — я усмехнулся, глядя на удивление, скользнувшее по лицу Ильи. — Ему отпиши: если получится наладить менее затратное производство и выпускать достаточно бумаги разного качества, а также картона, чтобы хватало на нужды страны, титул барона считай у него в кармане. Жаль, что у него потомственное дворянство уже есть. Обошлись бы малой кровью.

— Это тоже писать? — невозмутимо спросил Скворцов.

— Илья… — он поднял на меня кристально честные глаза, в которых промелькнула смешинка, — иди работай. А мне нужно подумать.

Краснов выскочил из экипажа на бульваре Труа-Фрер и огляделся по сторонам. Он не видел в Париже ничего особенного и не мог заставить себя восхищаться им, как это делали многие из его соотечественников. Из кареты тем временем вышел Крюков.