— Запомните этот настрой, Елизавета Александровна, потому что вы, как никто другой, понимаете, что школами для женщин должны руководить женщины, чтобы избежать кривотолков и совсем уж непотребных сплетен, — я сложил руки за спиной, сцепив пальцы. — И я рад, что мы наконец-то пришли к взаимопониманию. Иван Иванович, — я резко повернулся к Мартынову, старающемуся слиться в этот момент со стеной, — теперь вы.

— Я честно не понимаю, ваше величество, — пробормотал несчастный мужчина. — Или вы приказали мне приехать с Елизаветой Александровной, потому что в Институте благородных девиц, где я имею честь служить учителем словесности, поползли какие-то слухи? — на его худом лице отразился самый настоящий ужас.

— Успокойтесь, Иван Иванович. Елизавета Александровна умеет сохранять кристально чистую репутацию как своих подопечных, так и служащих. Правда, была одна промашка, но негодяй уже наказан, — я коротко улыбнулся. Вообще-то, кастелян, арестованный Макаровым, сейчас сидя в Петропавловской крепости, обучал людей Александра Семёновича всем способам прятать казённые деньги. От некоторых схем у Макарова дым из ушей шёл, зато он сильно продвинулся в нелёгком деле ловли казнокрадов.

— Ваше величество, — дверь кабинета приоткрылась, и заглянул Скворцов. — Киселёв пришёл по поручению, сопроводить ваших посетительниц к её величеству.

— Отлично, — я посмотрел на Пальменбах и Васильеву. — Дамы, я вынужден лишить себя вашего очаровательного общества, но детали предстоящей работы вам стоит обсудить с её величеством Елизаветой Алексеевной. Всё-таки всё женское образование курирует именно она. Как и всё остальное, к слову, но мы её стараемся сейчас не слишком нагружать.

Женщины вышли, и я снова повернулся к Мартынову.

— Иван Иванович, мы с вами выяснили, что я вас ни в чём не обвиняю, тем более, мне действительно сложно себе представить, что же вы такое могли натворить, чтобы я лично решил вас наказать, — сказал я, а Мартынов почему-то побледнел ещё больше. Да что с ним не так? Почему он меня так боится? — Иван Иванович, успокойтесь, пожалуйста. Я ознакомился с вашим проектом Педагогического института, и, надо сказать, идея очень хорошая. Это именно то, о чём мы говорили с госпожой Пальменбах. Но вот прямо сейчас нам такой институт не нужен. Он нам понадобится в ближайшие годы, но не сейчас. Конкретно сейчас нам нужно организовать и открыть несколько реальных училищ, где будут готовить именно учителей для начальной школы. Где учащихся, кроме всего прочего, будут обучать, как нужно работать с детьми. Это очень важно, Иван Иванович, и вы, как никто другой, понимаете, насколько это важно, иначе не написали бы свой проект.

— Я думал об этом, ваше величество, — кашлянув, ответил Мартынов. — Но показалось, что проект училищ слишком затратный, ведь никакие благотворители и попечительские советы не смогут осуществлять их финансирование, это будет неправильно. И как мы сможем отправить служить выпускников этих училищ в деревни, да даже в губернские города? Мало кто согласится.

— Вот поэтому училища должны открыться по всей стране. Хотя бы по одному в тех же губернских городах. Что касается деревенских учителей, то есть у меня задумка. Каюсь, мне её подсказали, я не сам, к сожалению, додумался, что есть, то есть. Приюты, Иван Иванович. Сейчас мы просто кормим и поим детей, во что-то одеваем, и они целиком и полностью зависят от благотворителей. Но я планирую полностью перевести приюты на казённый кошт. В каждом будут созданы одинаковые условия, и детей будут учить. Не только грамоте, но и лекарскому делу, а девочек — повивальному. И каждый выпускник должен будет отработать своё содержание как раз в деревнях. Кто-то уедет, после того как отслужит положенный срок, кто-то останется, — я на секунду замолчал, а потом добавил. — Я хочу поручить это дело вам, Иван Иванович. А когда оно увенчается успехом, вы построите Педагогический институт.

— Я? — он так на меня уставился, что я даже заподозрил беспорядок в своей одежде. Оглядев себя и не найдя ничего криминального, я кивнул на дверь.

— Бумаги о вашем назначении с перечнем обязательств и присвоением вам звания статского советника заберёте у моего секретаря, после Нового года приступайте к работе.

Он понял, что аудиенция подошла к концу, и направился к двери, где столкнулся с озадаченным Скворцовым. Мартынов, поклонившись, вышел из кабинета, я же устало потёр глаза.

— На этот раз всё, Илья. Все дела до Нового года сделаны, да и это могло подождать, но Пальменбах прикатила быстрее, чем я думал, да и её величеству нужно чем-то занять, чтобы дурные мысли в голове не задерживались, — выпалил я, посмотрев на своего доверенного секретаря.

— Нет, ваше величество, боюсь, что не все дела завершились, — немного поколебавшись, ответил Скворцов. — В приёмной сидит Денис Давыдов, адъютант Ермолова. Он прибыл со срочным донесением с Кавказа, ваше величество, и что-то мне подсказывает, что его нужно принять незамедлительно.

Андрей Глинский вошёл в особняк, принадлежавший Петру Толстому. В холле его встречал доверенный слуга Толстого, принявший у поручика шинель и указавший на дверь в малую гостиную.

— Прошу сюда, Пётр Алексеевич ждёт вас, — он поклонился и хотел уже уйти, но Глинский задержал его, схватив за рукав.

— Он ждёт меня? А разве на сегодня не назначено собрание офицерского кружка? — Андрей нахмурился.

В записке, переданной ему сегодня утром, говорилось об очередном собрании, на которых он бывал регулярно. Правда, пока ему не удалось выяснить ничего существенного: большую часть времени господа офицеры обсуждали прелести новой звезды, мадемуазель Мадлен Руш, и совсем мало говорили о политике и о том, что большинство из них недовольно Александром Павловичем.

Недовольны офицеры были в основном нерешительностью его величества, его отказом вступить в очередную коалицию против корсиканского выскочки и выступить с победоносной войной на стороне союзников. При этом такие вещи, как начавшиеся реформы, их не слишком волновали. Глинский пытался намекнуть особо упёртым, что для победоносной войны нужно хотя бы артиллерию привести в божеский вид, чтобы она не уступала по всем статьям французской, но они как будто его не слышали. В конце концов, бросил попытки понять ход мыслей офицеров и просто наблюдал, делая доклады Овчинникову, которого Макаров оставил вместо себя в Петропавловской крепости.

— Так почему Пётр Алексеевич ждёт меня? — повторил вопрос Глинский, когда пауза начала затягиваться. — И я не слышу шума, неужели ещё никто не прибыл?

— Пётр Алексеевич говорил, что ждёт только вас, больше гостей не ожидается, — слуга, наконец, понял, что ему отвечать, поклонился и пошёл по коридору, куда-то унося шинель Глинского.

Андрей проводил его взглядом и направился к гостиной, гадая про себя, о чём с ним хочет поговорить Толстой. Конкретно этот Толстой был двоюродным братом графа Толстого, одним из… Семейство Толстых отличалось плодовитостью, и, похоже, уже сам граф путался в своих многочисленных родственниках, а то и не знал многих из них, по крайней мере, лично. Пётр Алексеевич был достаточно богат и не имел армейского чина. Тем более было странно, что Петербургский офицерский кружок чаще всего заседал именно у него дома.

Дверь в гостиную была приоткрыта, значит, его действительно ждали. Глинский ощутил сильное волнение, впервые с тех пор, как ему было приказано Макаровым заниматься этим офицерским кружком.

— Входите, Андрей Васильевич, входите, — раздался голос Толстого. — Нечего на пороге мяться, чай не девица невинная. Я уже думал, что вы приболели, или попросту не захотели приходить.

— Пётр Алексеевич, я никак не пойму, зачем вы меня пригласили, если никого, кроме меня, больше не ожидается, — Глинский вошёл в гостиную и остановился напротив вставшего с дивана хозяина.

— Разговор у меня к вам имеется, Андрей Васильевич, — Толстой махнул рукой, предлагая гостю проходить. — Вы присаживайтесь, Андрей Васильевич. Где больше хочется, туда и садитесь, мы же здесь почти по-родственному уже собираемся.