— Кроме того, что он помешался на артиллерии? По-моему, у Наполеона нет определённой тактики, — ответил Аракчеев, и мы продолжили медленно идти по тропинке.

— Да не скажи, — я снова посмотрел на смеющихся женщин. — Если бы он всегда действовал чисто интуитивно, то не выиграл бы столько битв. Мне не нравится, что Коленкур честный и бескомпромиссный. Лучше бы он был продажной шкурой.

— Ваше величество, — в голосе Аракчеева прозвучало возмущение.

— Алексей Андреевич, давайте начистоту. Зачем нам принципиально честный французский генерал, если он не выдаст нам секретов французской армии? — мы снова остановились, и я пристально посмотрел на него. — Вот зачем мне тратить на него деньги, раздавая должности? Да ещё и ставя под удар собственную армию, потому что где гарантия, что этот слишком принципиальный генерал не перейдёт на сторону своих соотечественников, если мы всё-таки сцепимся с Наполеоном? Предать врага — это же вроде за предательство не считается, или я в чём-то неправ?

— Я не знаю, ваше величество, — Аракчеев слегка побледнел. — Вы так странно ставите вопросы. Принятие иностранцев — это обычное дело для любого государства.

— А я не хочу следовать этой традиции, — я стиснул зубы. — Почему-то я хочу получать результат от подобных назначений. Мы не богадельня, в конце концов, и не ночлежка, чтобы собирать всех обиженных и несчастных. Что касается артиллерии, Наполеон —артиллерист, это нормально, что он делает ставку на то, в чём хорошо разбирается. Кстати, это правда, что Наполеон никогда не вступает в бой в дождь? Вроде в грязи ядра вязнут, и это ему не нравится.

— Да, правда, — Аракчеев потёр руки. Похоже, он начал замерзать, но почему-то тёплые перчатки не надел.

— Постарайтесь ускориться в доведении до ума ядра Шрапнеля. Думаю, нам такая новинка очень может пригодиться, — отдал я распоряжение. Лиза с фрейлинами повернули к дворцу, и я тоже развернулся в ту же сторону. Аракчеев, заметив мой манёвр, облегчённо выдохнул и, нахмурившись, спросил:

— А откуда вы, ваше величество, узнали про это ядро?

— Краснов доложил, нужно же ему было чем-то меня умаслить, — я усмехнулся. — Вы его уже испытали?

— Да, ваше величество, и вы правы: необходимо доработать взрыватель, и тогда мы получим очень большое преимущество на поле боя, — Аракчеев наклонил голову. — Я хочу спросить, вы не оставили вашу идею принять участие в учениях?

— Нет, не изменил. И именно как неудачник, чей замок нападающие должны будут захватить, — ответил я довольно миролюбиво и хотел добавить, что своего мнения не изменю, но тут увидел, как к нам быстрым шагом направляется человек. Так, раз Зимин его пропустил, то он не представляет опасности, вот только у меня никаких встреч на сегодня запланировано не было.

— Ваше величество, выслушайте меня, умоляю, — он приблизился, заламывая руки, и я узнал в нём Державина.

— Что случилось, Гавриил Романович? Что привело вас в такие расстроенные чувства? — спросил я, разглядывая этого легендарного человека.

— Я очень далёк от моря, навигации и Морской школы, ваше величество, — выпалил Державин, пытаясь отдышаться. — Я так от них далёк, что для меня стало шоком, когда я узнал, что творится в этой самой Морской школе. Ваше величество, я безмерно уважаю Ивана Логиновича Голенищева-Кутузова, но старик уже совсем не занимается школой!

— Что случилось? — твёрдо повторил я, пристально глядя ему в глаза.

— Я взял опекунство над мальчиками Лазаревыми. Они осиротели, а я был дружен с их отцом. Он хотел, чтобы мальчики проходили обучение в Морской школе, и я похлопотал, чтобы их туда приняли. Лучше бы не хлопотал, вот ей-богу, — и Державин замолчал, но молчал недолго, быстро продолжив говорить: — Кадетов недокармливают, они носят какие-то обноски, а это варварство, когда гардемарины набирают себе чуть ли не рабов из числа младших? Когда я спросил, куда смотрит Иван Логинович, то выяснил, что никуда он не смотрит, он в школе практически не появляется!

— Так, — я потёр лоб. — Так, я сегодня же распоряжусь, чтобы была назначена комиссия для расследования положения дел в школе. Гавриил Романович, вы возглавите её?

— С превеликим удовольствием, — Державин скупо улыбнулся.

— Вы знаете, откуда пошла традиция, когда старшие ученики берут себе прислужника из младших? — внезапно спросил я, чувствуя, что начинаю злиться. Я из кожи вон лезу, чтобы сделать наши учебные заведения если не лучшими, то хотя бы хорошими, а тут такое. Державин и Аракчеев покачали головами, а я ударил кулаком о ладонь. — Из Англии! Все их знаменитые колледжи… Я, конечно, понимаю: английские моряки считаются лучшими в мире, ещё бы карьеру себе бракоразводными процессами не ломали… Видит бог, у них есть чему поучиться. Но кто-нибудь мне объяснит, почему мы тянем отовсюду всё самое отвратительное? В наших школах есть хоть что-то своё? Хоть даже какая-нибудь дурость?

— Я выясню, ваше величество, — выдохнул Державин.

— Выясни, Гавриил Романович, я тебя очень прошу, — и, повернувшись к Аракчееву, приказал: — Идёмте, Алексей Андреевич. Сейчас я пар немного выпущу на Краснове и Скворцове, и мы с вами будем вместе с Коленкуром решать, нужен нам в армии этот французский генерал или мы как-нибудь без него обойдёмся.

Николай Челищев остановился в галерее и огляделся по сторонам. И куда запропастились эти мальчишки, вместе с которыми ему поручено сопровождать её высочество Великую княжну Екатерину Павловну в издательский дом Карамзина?

— Почему я? — пробормотал он, подходя к картине, украшавшей стену, и глядя на неё совершенно бездумным взглядом. — Почему именно я? Тот же Раевский больше подошёл бы для этой миссии. Так почему назначили в няньки этим детям меня?

Проходивший мимо него слуга, Прохор, намеревался тихонько проскользнуть, чтобы не приведи Господь, не вывести его благородие из задумчивой меланхолии. Челищев заметил его и резко повернулся, заставив немолодого уже мужчину в напудренном парике вздрогнуть. Слуга едва кувшин из рук не выронил, когда разглядел нахмуренные брови обернувшегося к нему капитана личной охраны императорской семьи.

— Николай Александрович, ваше благородие, что-то случилось? — как бы Прохор ни крепился, но на последнем слове его голос дрогнул, и он попятился, прижимая кувшин с водой к груди.

— Нет, то есть… — Челищев внимательно посмотрел на него. — А ты случайно не знаешь, где находится Чернышёв?

— Который Чернышёв? — Прохор облизал ставшие вдруг сухими губы. — Ежели ваше благородие графа Григория Ивановича имеет в виду, то давненько он здесь не показывался. Как его величество отказал ему в ходатайстве о снятии государственной опеки над капиталом, так и перестал сюда ездить. Должности у него при дворе не было, да и не просто сейчас должность получить, многие вот-вот своей лишатся…

— Откуда тебе известно, что его величество отказал графу в его ходатайстве? — Челищев прищурился. Александр не распространялся о принятых решениях, особенно если они касались не каких-то государственных дел, а частных лиц. А теперь оказывается, что слуги вовсю сплетничают, вот, хотя бы о графе Чернышёве.

— Так его сиятельство, как бумагу получил, открыл её прямо посерёд этого коридора, где вы, ваше благородие, сейчас стоять изволите, — Прохор почувствовал недовольство капитана и ещё крепче прижал к груди кувшин. — Так уж он кричал, да всё больше по-франкски, что у одной горничной чуть приступ нервенный не случился. А потом в эту дуру, которая прошмыгнуть мимо не сумела, и швырнул эту бумагу. При этом орал, что сам может прекрасно своими деньгами распоряжаться, и няньки ему не нужны.

— Куда бумагу отдали? — сухо спросил Челищев.

— Так известно куда, Илье Скворцову отнесли, всё честь по чести, — быстро ответил Прохор. — Так вы о графе спрашивали, ваше благородие?

— Нет, — капитан покачал головой. — О камер-юнкере Александре Чернышёве. Я его отправил другого камер-юнкера, Киселёва, отыскать, но Чернышёв пропал, и теперь мне приходится искать обоих.