— Вы меня знаете, Пётр Алексеевич, я человек дела, — Глинский сел в кресло напротив Толстого. — Не будем ходить вокруг да около. О чём вы хотите со мной поговорить, да ещё и таким интересным способом? В записке, что мне передали, говорилось, что сегодня заседание кружка.

— Полноте, Андрей Васильевич, — махнул рукой Толстой. — Уж не вам ли было невыносимо скучно, когда полковник Телецкий хвастался намедни своими амурными победами? Лично меня это уже утомило. Много болтовни и никаких действий. Вот я и решил попутешествовать. После Нового года хочу съездить в Тифлис.

— В Тифлис? — Глинский почувствовал, как его глаза слегка расширились сами собой, он не прилагал к этому никакого усилия. — Зимой? Но зачем?

— Я никогда не был на Кавказе, — мечтательно произнёс Толстой. — Говорят, что многие, видя его, начинают им болеть и не хотят покидать этот дикий, но прекрасный край.

— Спорный вопрос на самом деле, — кашлянул Андрей. — Но позвольте всё же усомниться в вашей искренности.

— Опять же, прекрасные воды, а меня, если честно, совсем замучила изжога, — Толстой негромко рассмеялся. — На самом деле ускорить мою поездку попросил наш хороший друг — князь Барятинский. Он просит меня отвезти послание его высочеству Константину Павловичу, коль скоро я всё равно собираюсь посетить Тифлис.

— А меня вы пригласили… — Глинский выжидающе посмотрел на Толстого.

— Я хочу попросить вас сопровождать меня. Дороги на Кавказе небезопасны в любое время года, а сейчас, как вы справедливо заметили, зима, — Толстой пристально смотрел на поручика, ожидая ответа. — Вы смелый, благородный человек, с вами можно не опасаться небольших приключений, обязательно случающихся в таких поездках.

— Я не знал, что на Кавказе есть дороги, — неуклюже пошутил Глинский, лихорадочно соображая, что же делать.

— Так что вы мне ответите, Андрей Васильевич? — поторопил его Толстой.

— Не могу ответить вам прямо сейчас. Мне сначала нужно уладить все дела со службой, — решительно произнёс Глинский.

— Напишите прошение на имя Кутузова Михаила Илларионовича, а я подключу все свои связи и похлопочу за то, чтобы вам предоставили отпуск по состоянию здоровья. Целебные воды — это отличный повод взять отпуск, — заметил Толстой. — Тем более что вы не за границу будете проситься, а в Тифлис, который уже совершенно точно вошёл в состав нашей империи.

— Я напишу утром прошение, — сказал Глинский. — И утром же передам вам ответ. Но, Пётр Алексеевич, вы же понимаете, что мне нужно будет знать, из-за чего я рискну, возможно, даже жизнью. Мне воды не требуются, я изжогой не страдаю.

— Разумеется, Андрей Васильевич. Путь предстоит неблизкий, и мы многое расскажем друг другу. В том числе я расскажу вам о том небольшом поручении, что попросил меня выполнить князь Барятинский, — Толстой хлопнул по подушке дивана ладонью и воскликнул: — Ну что же, я жду ответа завтра утром, чтобы, в случае вашего отказа, попытаться уговорить кого-нибудь другого поехать со мной. Хотя в этом случае я буду ужасно разочарован, и, признаюсь вам честно, вряд ли найду кого-то более достойного.

— Постараюсь вас не разочаровать, — Глинский натянуто улыбнулся. Похоже, затевалось что-то по-настоящему серьёзное, но на этот раз заговорщики действовали умнее и не рассказывали о своих планах направо-налево.

— Хватит о делах, пойдёмте поужинаем, Андрей Васильевич. Я вас наконец-то познакомлю со своей очаровательной женой и дочерями, — и Толстой широко улыбнулся.

— Боюсь, не могу принять столь лестное приглашение, — Глинский поднялся. — Мне нужно как следует всё обдумать. Но, надеюсь, ваше приглашение останется в силе, и я им обязательно воспользуюсь, когда мы будем оговаривать все детали поездки.

— Я на это надеюсь, Андрей Васильевич, — Толстой тоже поднялся, чтобы проводить гостя до двери.

Выйдя на улицу, Глинский пересёк улицу, прошёл пару кварталов и вышел на набережную. Долго стоял и смотрел на виднеющуюся отсюда Петропавловскую крепость. Было уже поздно, и Овчинников наверняка ужинал дома. Но даже если Лев Петрович поехал ужинать в другое место, его нужно было найти и рассказать о сегодняшней встрече.

Глинский никак не мог заставить себя поверить, что Константин Павлович как-то замешан в заговоре. Он помнил, что было в прошлый раз, и Макаров Александр Семёнович дал ему ознакомиться с делом Палена и других заговорщиков. Его высочество произвёл тогда на него впечатление довольно нерешительного человека, неспособного самостоятельно возглавить заговор.

— Зато он может плыть по течению в направлении короны, — прошептал Глинский еле слышно. — Возможно, его активное участие и не потребуется, да и что он может сделать, оставаясь в Тифлисе? Но заговорщикам нужна его молчаливая поддержка. Уверенность, что он сядет на трон на их условиях, и будет царствовать, но не править, — Андрей обдумал эту мысль со всех сторон, и она показалась ему вполне разумной. — Да, это больше похоже на правду. Извозчик!

Глинский махнул рукой, и к нему подкатил экипаж. Это был обычный экипаж, не принадлежащий Службе Безопасности.

— Куда изволите, барин? — спросил бородатый извозчик, глядя на молодого офицера, спешащего, скорее всего, к любовнице. Ну, а куда он ещё может так бежать? Домой обычно чинно едут.

— На Фурштатскую, там я покажу, где остановиться, и нужно будет меня подождать, — скороговоркой проговорил Глинский, заскакивая в экипаж.

— Подожду, коли надобно, — добродушно ответил извозчик, только укрепившись в мысли, что поручик спешит к любовнице, пока муж где-то отсутствует.

Извозчик довёз его до дома Овчинникова быстро. Выскочив из экипажа, Глинский ещё раз наказал ему ждать и побежал бегом к входной двери. В холле его встретил сам заместитель Макарова. Он выскочил из кабинета, как только услышал знакомый голос, как был в широком домашнем халате. Овчинников не ждал гостей, и визит Глинского стал для него неожиданностью.

— Что-то случилось, Андрей? — спросил он, с тревогой глядя на поручика.

— Пётр Толстой едет в Тифлис с поручением к его высочеству Константину Павловичу от князя Барятинского, — выпалил Глинский. — И просит меня сопровождать его. Что за поручение обещает рассказать только по дороге.

— Только этого нам не хватало, — Овчинников резким движением затянул пояс на халате.

— Что мне делать? Ехать? — спросил Глинский, глядя на своего непосредственного начальника.

— Да, тут и думать не о чем, — Овчинников потёр виски. — Пиши прошение на имя Кутузова, чтобы Михаил Илларионович отпуск тебе предоставил. Барятинский наверняка будет проверять, так что не надо давать ему повод усомниться в тебе. Детали я с Михаилом Илларионовичем решу уже завтра на нашем утреннем совещании.

— Тогда я утром дам положительный ответ Толстому, — кивнул Глинский. — А ведь я уже думать начал, что этот офицерский кружок всего лишь сборище пустобрёхов, а оно вон как оказалось.

— Иди, Андрей, не дай бог, тебя здесь кто-нибудь заметит, — Овчинников дождался, когда Глинский выйдет, и сразу же поспешил в свой кабинет. Ему предстояло много работы, и начать нужно было с доклада Макарову Александру Семёновичу, чтобы утром ещё затемно отправить его с нарочным в Москву.

— Барин, там к вам этот князь опять пришёл, — в кабинет Сперанского заглянул слуга, оторвав тем самым Михаила Михайловича от составления устава будущего лицея.

— Какой князь? — Сперанский смотрел на слугу непонимающим взглядом. — Архип, какой князь, говори яснее.

— Так, знамо какой, Барятинский, — ответил Архип.

— Что ему ещё от меня понадобилось? — пробормотал Сперанский и махнул рукой. — Зови, пускай прямо сюда проходит.

Дверь закрылась, и Михаил неохотно отложил перо, поднявшись из-за стола, чтобы встретить незваного гостя. Барятинский вошёл в кабинет стремительно, заставив тем самым Сперанского поморщиться. Он не любил панибратства, и тем более не любил, когда гости начинали вести себя как дома. Но князь был не той фигурой, которой Михаил мог предъявить претензии. Хотя больше всего ему хотелось сказаться больным и вообще не пускать Барятинского на порог.