Он встал, прошёлся по комнате. Окна тут не было — палата без окон, так безопаснее, — и шагать было некуда, четыре шага туда, четыре обратно, но ему нужно было двигаться, чтобы думать.

— Стой, а как же манок? — спросила Лидия ему в спину.

Кайзер остановился.

— Что — манок?

— Ты не спросил его про манок. Я тебя знаю — ты не спросил Кросса, где манок Райса. Я бы спросила первым делом.

— Не спросил, ему не надо знать про манок. Это лишнее, — признал Кайзер. — Зачем. Тело Райса утащили твари и пока тащили хорошенько пожрали я видел фото с морга. Манок сгинул в разломе вместе кусками его тела. — Он пожал плечами. — Одной уликой меньше. Меня это устраивает.

— Может быть. — Лидия поморщилась, устраиваясь в подушках поудобнее, и Кайзер услышал, как она втянула воздух сквозь зубы — бок. — А может, и нет. Ты думал, почему он вообще не сработал?

Кайзер обернулся.

— Манок, — продолжила Лидия. — Он же должен был отгонять тварей от Райса. Райс — носитель, твари его обходят, остальных грызут. Так это работает. А по рассказу Кросса выходит, что твари полезли на всех, и на Райса в том числе. Сильнее всех полезли. Носителя задавили первым. — Она прищурилась. — У этих манков есть процент брака. Маленький, один на тысячу, может, меньше. Бракованный работает наоборот. Не отгоняет — притягивает. Носитель становится не пустым местом для тварей, а самой жирной приманкой в радиусе. Они идут на него со всего разлома.

Кайзер медленно вернулся к креслу. Сел.

— Бракованный манок, — сказал он.

— Это объяснило бы всё. — Лидия говорила теперь увереннее, она любила, когда сходилось. — Почему вал был такой плотный. Почему Райса задавило, хотя С-ранг должен был выстоять против обычной волны. Почему твоя сломанная ешка выжила, а нож — нет. Доу просто оказался не носителем. Твари перли на Райса, на приманку, а Доу отступил в сторону и резал тех, кто отбился. Три гончие на отходе — для финалиста графского турнира это не подвиг, это работа. — Она развела руками — осторожно, чтобы не потянуть бок. — Тебе не нужен загадочный мальчишка с тайной силой, Герман. Тебе нужен бракованный артефакт из плохой партии. Бритва Оккама.

Кайзер сидел и смотрел на свои руки.

Это сходилось. Чёрт возьми, это сходилось так гладко, что почти не оставляло вопросов. Бракованный манок. Один на тысячу. Райс вытянул несчастливый жребий, артефакт сыграл против хозяина, твари сделали остальное. Никакой загадки. Никакой тайной силы у тихого Е-ранга. Просто скверное везение и хорошая партия товара, в которой попался один негодный экземпляр.

Ему хотелось в это поверить. Он отметил в себе это желание — и насторожился, потому что Кайзер не доверял тому, во что хотелось поверить. Желание поверить — первый признак, что тебя ведут.

Но проверить было нельзя. Манок сгинул. Райса нет. Свидетели — трое D-рангов, которых, по словам, изолировал «хаос боя» и которые ничего толком не видели. Оставалась версия Лидии — чистая, экономная, удобная. И оставался Алекс Доу, который всё-таки выжил, пройдя инициацию.

— Может быть, — сказал он наконец.

Лидия наблюдала за ним. Слишком хорошо его знала, чтобы не заметить.

— Тебя это не убедило.

— Меня это устраивает, — поправил Кайзер. — Это не одно и то же. Версия хорошая. Я ею воспользуюсь, когда придётся объясняться. Но устраивает меня она потому, что других у меня нет, а не потому, что я в неё поверил. — Он потёр лицо ладонью. — Что-то в этом мальчишке неправильное, Лидия. Я двадцать лет читаю людей по запаху. От Кросса пахло страхом — честно. А от всей этой истории пахнет чем-то, чему у меня нет названия. И мне это не нравится.

Лидия откинулась на подушки и закрыла глаза. Помолчала. А потом сказала — устало, с той кривой, злой усмешкой, которую Кайзер знал и за которую, среди прочего, держал её рядом восемь лет:

— Кайзер. Ты давно был в храме?

— Что?

— Ты давно был в храме? Говорил с носителями света? Возжигал очищающее пламя? — Она приоткрыла один глаз. — Потому что у меня такое чувство, что тебя прокляли. Серьёзно. Посмотри на себя. Райс мёртв. Контракт провален. Манок сгинул. Штайнер не подыхает, сколько его ни режь. Я с пулей в лёгком, сейчас почти бесполезна. И теперь ещё этот дурацкий контракт на мальчишку, от которого пахнет непонятно чем. Это не полоса невезения, Герман. Это похоже на работу. Будто кто-то сидит и аккуратно, по одной, выбивает из-под тебя подпорки. — Она снова закрыла глаз. — Сходи в храм. Хуже не будет.

Кайзер засмеялся.

Коротко, негромко — но засмеялся, впервые за этот скверный день, и смех был настоящий. Лидия умела. В этом и была её ценность — не в красоте, не в холодном уме даже, а в том, что она могла сказать ему такое, чего не сказал бы никто другой, и не получить за это.

— Прокляли, — повторил он, всё ещё усмехаясь. — Может, и прокляли. — Он не знал — и не мог знать, — насколько близко она сейчас прошла к правде; знал бы — не смеялся бы. — Но в храм я не пойду. Я в другое верю.

— Во что?

— В то, что проклятие — это всегда чьё-то имя. — Кайзер встал. Усмешка ещё держалась на губах, но глаза уже остыли, и Лидия, увидев это, подобралась. Она знала это лицо. На этом лице рождались планы, после которых кого-то выносили вперёд ногами. — За каждым невезением стоит человек. Найди человека — и проклятие кончится.

— И что ты будешь делать с заказом? — спросила она. — Заказчик ждёт. Срок вышел. Двести тысяч неустойки или результат.

— Отрабатывать.

— Отрабатывать? — Лидия нахмурилась.

— Деньги вернуть — не проблема. — Кайзер махнул рукой, отметая двести тысяч, как отметают комара. — У меня есть двести тысяч. У меня есть и больше. А вот ссориться с заказчиком — это проблема. Я говорил тебе, кто он, по моим прикидкам. Если я прав — это не тот человек, которому возвращают аванс с извинениями. Это тот, кто за возврат аванса делает из тебя пример для остальных. — Он покачал головой. — Я лучше отработаю заказ, чем повернусь к этому спиной. Мальчишка должен умереть.

— Тогда он должен умереть до того, как покинет Блэкфен, — сказала Лидия быстро, оживая, переходя в режим, который любила больше всего, — в режим, где решают, как. — Здесь, на своей земле, ты ещё можешь что-то устроить. А в столице, на турнире, он будет на территории Штайнера. Чужой город, чужие правила, Штайнеровы люди на каждом углу. Достать его там — впятеро сложнее. Дави, пока он в Блэкфене.

Кайзер постоял молча. Потом повернулся к ней, и усмешка вернулась на его лицо — но другая. Не та, которой он смеялся над шуткой про храм. Эта была медленная, и в ней проступило что-то от того, кем Кайзер был на самом деле, когда снимал с себя всё человеческое.

— С одной стороны, ты права, — сказал он. — Здесь проще.

— А с другой?

— А с другой. — Он подошёл к двери, взялся за ручку. Помолчал, и в этой паузе Лидия уже слышала, что сейчас прозвучит что-то, от чего ей станет не по себе. — Ты сказала — в столице он на территории Штайнера. Среди Штайнеровых людей. — Кайзер обернулся через плечо. — А я как раз думаю, Лидия… у меня есть одна идея. Благодаря которой наш друг Штайнер очень захочет убить этого мальчишку лично…

Разлом дышал и ждал одарённых.

Я почувствовал это ещё из машины — то, как воздух перед расщелиной шёл рябью, будто над раскалённым асфальтом, только без жара. D-класс. Серая воронка в склоне холма, обнесённая бетонными блоками и сеткой, с вышками, на которых дежурили снайперы, и шлагбаумом на въезде. В отличие от постоянно вычищенного разлома, в котором мы проходили инициацию, этот был живой, хоть и без альфы. По словам Ханта, местные твари постоянно хотели жрать и плодились как проклятые, чем Гильдия охотно пользовалась, отдавая его под тренировки. Хорошее рабочее место, такое было почти у каждой хоть что-то представляющей из себя секты в моём мире.

У шлагбаума уже ждала вторая машина — крытый грузовик с эмблемой Гильдии на борту. Возле него курили и переговаривались человек шесть в брезентовых робах, с крюками и пилами на поясах. Не бойцы. Я понял это сразу, по тому, как они стояли, — расслабленно, без той собранности, что въедается в тех, кто ходит в разломы драться. Эти ходили в разломы работать.