Особенно свои.

Мы стояли перед разломом и ждали отмашки местного смотрителя, которому пришлось заново заполнять все бумаги, ведь он уже заполнил всё на команду барона. Пока он, высунув язык, по старинке водил ручкой по бланкам, Хант закурил сигарету и сказал:

— Ну что, детишки, есть вопросы?

— Есть, сэр. — Я решил задать вопрос, который мучил меня кучу времени и который я совершенно не понимал.

— И почему я не удивлён, Доу. Ну давай, валяй.

— Почему в школе нас учат рукопашному бою и развитию дара, ведь человекоподобных тварей мало, а когда ядро опустеет, без оружия в разломе ты труп. Гораздо логичнее было бы обучить нас владению оружием. — Улыбка однорукого стала шире, и он повернулся к Дэмиону.

— Кросс, почему ты чаще всего работаешь ледяным копьём?

— Оно мне привычно и удобно, к тому же даёт большую пробивную способность.

— Отличный ответ, парень, но почему именно копьё? — Хант выпустил струйку дыма. Дэмион молчал несколько секунд, а потом поднял глаза на наставника и негромко ответил:

— Думаю, вы знаете, что мой отец был егерем. Когда мой дар начал формироваться, именно он посоветовал мне научиться его контролировать через оружие. Он сказал, что меч — это конечно красиво и благородно, но в разломе тварь с тобой не фехтует, а пытается тебя убить. Так что если твоё оружие будет длиннее, чем лапы твари, то у тебя будет куда больше шансов выжить.

— У тебя был чертовски умный отец.

— Спасибо, сэр. — Дэмион серьёзно кивнул.

— И вот мы видим Дэмиона, который брал уроки владения копьём, судя по тому, как он бьётся, его учили охотники с побережья, именно они славятся лучшими копейщиками.

— Как вы узнали? В команде отца действительно был старик с побережья, который учил меня работать копьём.

— Опыт, парень. Проклятый опыт. Эйра же наоборот пользуется тем, что лучше использовать против людей, ведь так, Ледышка? — Ледяная королева с лёгкой улыбкой кивнула.

— Похоже, вы многое знаете о моей семье.

— Например, что у Цао Два Ножа четыре медали за храбрость и пролитую кровь на службе короне, а также что он ушёл из армии с почётной отставкой, вот только перед этим несколько офицеров-расистов пропали в разломе. Говорят, заблудились в тумане, не дожидаясь офицерского суда чести, на котором им бы предъявили обвинения в изнасиловании. — Хант выпустил дым и продолжил. — А в том разломе, говорят, было очень много холодных ручьёв.

— Это всё домыслы, сэр. Попрошу не распускать слухи о моём почтенном дедушке. — Ответом на возмущённый спич Эйры был смешок.

— Угу, слухи. Пусть будет так, Ледышка. Твоему деду предлагали стать одним из нас, но он предпочёл остаться в семье.

— Одним из вас? — неожиданно вступила Алиса.

— Старый я стал, слишком много болтаю. Так вот, ответ на твой вопрос, Алекс, очень прост. Школа даёт базу, оружие подбирается под бойца уже в академии, ну это если официально.

— А неофициально зачем создавать конкуренцию дворянам с их семейными школами? — Ответом мне была кривая ухмылка, которая сказала мне куда больше, чем любые слова.

Разлом встретил нас холодом и тишиной. Не той тишиной, что бывает в пустой комнате, — живой, ватной, давящей на уши. Мы прошли сквозь мембрану входа, и звук внешнего мира обрезало, будто мокрой тряпкой по струне. Под ногами лежала серая земля — не камень, не почва, что-то среднее, спёкшееся и мёртвое. А впереди, в десяти шагах, начинался туман.

Он стоял стеной. Густой, белёсо-серый, неподвижный — и при этом не пустой. В нём угадывалось движение, далёкое, неясное, как тени рыб в мутной воде. Туман глотал свет наших налобных фонарей на расстоянии вытянутой руки, размазывал его в бледное пятно.

— Разлом типа «серые пустоши», — сказал Хант, останавливаясь у кромки. Он говорил вполголоса, и я понял почему: тут хотелось говорить тихо. — D-четырнадцать. Стабильный туманный тип. Запоминайте, потому что турнирные разломы будут скорей всего похожи — Гильдия любит туманные арены, в них зрелищно и сложно одновременно, но думаю, его приберегут под конец. — Он обвёл нас взглядом. — Слушайте технику безопасности, говорю один раз.

— Туман глушит три вещи: зрение, звук и чутьё. Видите на два шага. Слышите вполовину. Стихию засекаете, только когда она уже у горла. — Хант загибал пальцы единственной руки. — Поэтому правило первое: не отрывайтесь от группы дальше чем на три метра. Потерялся в тумане — стой на месте и зови, не мечись. Искать будем мы, не ты нас. Второе. Твари здесь — туманники. Полупрозрачные, проявляются в момент удара и сразу гаснут. Бьют из ниоткуда. Не пытайтесь уследить глазами — не успеете. Слушайте Алису, именно она должна быть тут эффективнее всего, так как её иллюзии имеют сродство с этим местом.

Алиса чуть выпрямилась.

— Третье, и это важно. — Хант посмотрел на каждого из нас по очереди, и взгляд его на мне задержался — на полсекунды, как тогда, на замере. — Я иду с вами. Моя аура придавливает местных тварей — они будут вялыми, неохотными, будут лезть меньше, чем полезли бы на вас одних. Это не значит, что можно расслабиться. Это значит, что я держу для вас уровень, на котором вы можете учиться, а не умирать. Если я скажу «назад» — вы бежите мне за спину, без всяких вопросов. Ясно? — А вот это было интересно: аура Ханта придавливает тварей, но я чувствовал в нём лишь огонь, старый, потрескавшийся, усталый огонь, а он, оказывается, ещё и повелитель зверей. Редкая способность, благодаря которой в разломах такой одарённый становится очень опасным.

— Ясно, — отозвались мы вразнобой.

Я слушал и понимал, что он не врёт. Я чувствовал его ауру, он наконец-то её отпустил, и она растеклась по округе. Она шла от Ханта ровным давлением, как тепло от печи, и упиралась в туман, и туман в ответ будто притихал. Повелитель зверей был пастухом в этом стаде кошмаров, и стадо его чуяло.

Чёрное солнце в моей груди шевельнулось, ощущая его силу. А я ощущал тысячи мелких жгутов внимания, которые тянулись от Ханта по округе. Тень в татуировке на предплечье мирно дремал, как и огонёк Райса, которому нужно будет дать новое имя. Аура однорукого давила на диких, на безымянных тварей разлома, а мои были клеймёнными, привязанными навеки вечные ко мне, и хозяин для них значил куда больше, чем любой повелитель зверей.

— Связки как на прогоне, — продолжал Хант. — Эйра — голова, держишь территорию и раздаёшь направления. Кросс — кулак, идёшь, куда Эйра укажет, ломаешь. Колючка — фланг, плети, прикрываешь Кросса. Мертвец, — он кивнул мне, — ближний, чистишь то, что прорвётся вплотную. Алиса — глаза. Идёшь чуть сбоку, видишь за всех, говоришь всем. — Он помолчал. — В этом тумане, дети, ваши глаза — это Алиса. Не свои. Привыкайте ей верить больше, чем себе.

Алиса не сказала ничего. Только кивнула — коротко, серьёзно. Но я, стоявший ближе всех, заметил, как у неё чуть порозовели скулы. Ей нечасто говорили такое вслух.

— Пошли, — сказал Хант. — Медленно. Алиса ведёт.

И мы вошли в туман.

Первые десять минут не было ничего.

Туман сомкнулся за спиной, отрезав вход, и мир сжался до серого пузыря в три метра шириной. Я видел Дэмиона впереди — тёмный силуэт, размытый по краям. Слышал дыхание Лины справа. Эйру — слева, по тихому потрескиванию: она вела по земле тонкую корку льда, метила маршрут, чтобы мы не закружили. Алиса шла чуть впереди и сбоку, и её голос приходил из тумана ровно, негромко, по одной короткой фразе:

— Чисто впереди. Слева, на десять часов, — движение, далеко, не к нам. Держим курс.

Я доверял ей. Это было непривычно — отдать свои глаза другому, я двести лет полагался только на собственные чувства, — но Хант был прав. В этом молоке мои глаза стоили меньше, чем её. Я шёл и слушал, и под кожей держал ровный, экономный ток — не доспех ещё, рано, но его преддверие, готовность развернуть контур в любую долю секунды. Это не стоило почти ничего. Капля внимания, фоновое усилие, как держать руку на рукояти ножа.