— Но, мой хан…

— Дослушай!

Мягкий до того голос Девлет-Гирея мгновенно налился свинцовой тяжестью — и мурза мангытов тотчас согнулся в глубоком поклоне, едва слышно пролепетав:

— Ваша воля, мой господин…

Это показательное изъявление покорности чуть успокоило вспышку ханского гнева — и теперь он заговорил лишь раздраженно, но уже без гнева:

— Дослушай же сперва до конца, брат мой… Мы оставим на берегу реки турецкие пушки и две тысячи янычар. Остальные же силы я поведу к броду, где в Оку впадает река Нара. Ты мы всеми силами ударим по урусам — и конечно, сметем их! Только ударим уже днем, при свете солнца. Ведь вождь неверных, прознав, что восточный брод атакован ногайцами, наверняка пошлет им в помощь своих всадников…

Тут глаза невероятно довольного собой Девлет-Гирея вновь хищно блеснули:

— И тогда он уже ничем не сможет помочь урусам на западном броду, где мы нанесем главный наш удар! После чего и Теребердей-мурза, и ты, мой брат, устремитесь во главе своей конницы к Москве… И пусть урусы лишь глотают пыль из-под копыт наших коней! Опередить нас, как в прошлом году, неверные уже не смогут — ведь мы теперь и сами пойдем на столицу самой короткой дорогой…

Дивей-мурза пружинисто выпрямился — и в глазах его отразился торжествующий огонь, что полыхает ныне в глазах самого хана. К вящему удовольствию последнего, многоопытный вождь мангытов ответил совершенно искренне — и с явным восхищением в голосе:

— Благодаря столь разумному решению, мы сохраним жизни многих наших нукеров, повелитель! Ведь даже Субэдэй-багатур не смог бы придумать ничего более мудрого, мой господи!

Прочие вожди сборного ордынского войска также глубоко склонили свои головы — не просто в знак покорности, но и в предвкушении грядущей славы… И конечно, добычи — очень богатой добычи! В глазах их загорелись жадные огоньки предвкушения — и также все вместе они принялись наперебой славить мудрость Девлет-Гирея…

Вскоре по всему татарскому лагерю послышалось шевеление, ржание лошадей и скрип кожи. Но заглушая эти звуки, с берега вдруг ударили пушки янычар; окрыленные этими звуками нукеры, чьи глаза загорелись охотничьим азартом, с еще большим усердием принялись собираться — наполняя свои колчаны стрелами и седлая лошадей.

— Проверить снаряжение! — зазвучали со всех сторон негромкие приказы.

— Проверить упряжь!

В костры не жалея подбросили валежника и кизяков; пламя должно держаться долго, обманывая урусов! Это хан мудро придумал…

— Артак, идиот! Ты своим копьем дюжину наших батыров свалишь прежде чем мы столкнемся с неверными!

— Темир, подбери калкан…

Старшие, опытные нукеры дают наставления молодым степным воинам, впервые отправившимся в поход — все также негромко, чтобы не создавать излишнего шума и гомона… И вот уже все нукеры в седлах, их снаряжение собрано и подогнано, клинки в ножнах, колчаны полны стрел. А ханские гвардейцы-сеймены уже потянулись на запад, увлекая к Дракинскому броду большую часть войска — в то время как ногаи поспешили за Теребердей-мурзой, жаждущим мщения.

Словно исполинская змея разделилась надвое… Сопровождая свое движение отчетливым гулом тысяч копыт!

Увы, выстрелы турецких пушек надежно его заглушили…

«…насколько исполняешь свой долг, настолько и к отечеству соблюдаешь благорасположение, и в смертном деле приобретаешь бессмертную славу…»

Святитель Григорий Богослов.

Пушкарский голова Даниил, покряхтывая, поднялся со своей лежанки. Приснился какой-то тяжелый сон… Помор его толком и не запомнил — но после осталось неприятное, томящее сердце ощущение чего-то страшного и неотвратимого.

Конечно, это легко объяснялось прошедшим боем — после перестрелки течение еще долго несло по Оке татарские трупы… И все же Даниилу захотелось выбраться наружу, глотнуть хоть немного свежего воздуха!

Да привести в покой взбудораженные сном чувства…

Голова выбрался из походного шатра пушкарей, разбитого у самого тына — его людей, в отличие от стрельцов, на ночь не сменяли. И если днем дозор несла сотня Гольтяева (чьи залпы сегодня так крепко проредили татар!), то ночью последних сменили дети боярские… В этой замене есть свой сермяжный смысл — ведь ночью зарядить пищаль несравнимо сложнее, чем днем. И наоборот, даже тлеющий в жаграх фитиль станет отличным ориентиром для татарского лучника.

Но самое главное — результативность огня из пищалей в темноте оставляла желать лучшего. Стрельцы-то и днем, даже хорошо видя цель, бьют на сто тридцать шагов — и попадают лишь залпом, да по скоплению врага! В ночную же пору дети боярские, вооруженные луками да саблями, бьются куда крепче — ведь опытный охотник способен пустить стрелу и на звук шагов, на чужой вскрик. А частота выстрелов из лука несравнимо выше, чем у пищалей с их долгой перезарядкой… Наконец дети боярские — особенно из степного порубежья, вроде воев Данковского полка! — куда лучше владеют сабелькой, чем те же стрельцы.

Последние же сильны залповым огнем накоротке — ведь пуля имеет куда большую пробивную силу, нежели стрела…

Кроме того, на ночь сторожу тыну увеличивают аж до двух сотен ратников — но вот пушкарей помора не сменяют. Во-первых, нет никакого смысла таскать тюфяки туда сюда — а во-вторых, люди Даниила смогут зарядить свои пушки и ночью.

А уж на что способен каменный дроб из тюфяка — да по скоплению ворогов! В этом все же желающие могли воочию убедились прошедшим днем…

Даниил мельком бросил взгляд на сторожевую вышку — именно вышку, а не башню, недавно сложенную да открытую со всех сторон. Днем на ней никто не стоит — ибо ничем не защищенного ратника легко сшибить стрелой аль пулей.

Но ночью с вышки далеко видно, через всю реку…

Сторожу несут лишь дети боярские, пушкари ночью к дозору не привлекаются. И все же помору захотелось самому посмотреть на реку — дыхнуть свежего воздуха, насыщенного речной влагой, да услышать журчание воды.

— Свои!

Коротко махнув дозорному, Даниил быстро поднялся к тыну. Вот и река… Но как же темно-то без луны! Хотя звезды горят на небе отчетливо — но без лунного света их яркости совершенно недостаточно, чтобы различить границы подступившей к берегу воды.

И все же помор, испытывающий к рекам особое, трепетное отношение, решил немного постоять на стене. Прикрыв глаза и на мгновение представив, что оказался дома — на берегу Северной Двины…

Я проснулся от холода.

Банального, твою дивизию, холода! А еще ноющей боли в порезе на щеке — и в рубце на голове, буквально пульсирующем болевыми спазмами… Миша вчера обработал мою голову какой-то мазью — но помогло ли?

Казачкам хорошо — мирно сопят себе под нос, укрывшись татарскими халатами; а у меня пятки просто закоченели! Между тем стопы, как известно, напрямую связаны с почками — стоит немного подмерзнуть, и хочется уже сбегать до ветру лишний раз…

Поднимаясь со своего «ложа», я невольно зашуршал ветками, выбираясь из своего «гнезда» — ивняк под моим весом прогнулся, оставив «бортики» по бокам: как есть гнездо! А когда я, наконец, поднялся на ноги, то вздрогнул от неожиданности:

— Куда вскочил?

Чуткий, однако, у Михаила сон… Хотя в темноте я и не разглядел, что казак поднял голову и смотрит именно на меня.

— Да до ветру, Миша, до ветру…

Ступать босыми пятками по «ковру» из колющих стопы веток, конечно, то еще удовольствие. Все же я кое-как удалился подальше от полянки, сделал свои дела — а возвращаясь на место, замер от удивления… И немного испуга: с нашей стоянки раздалось вдруг отчетливое, громкое уханье филина! Мгновением спустя ему ответил филин у самого берега, словно вступив в перекличку… И только приглядевшись, я понял, что ухал выпрямившийся во весь рост Михаил.

— Ты чего это, Мишаня?

Но казак вместо ответа лишь выхватил саблю из ножен; знакомое уже змеиное шипение заставило меня в ужасе отпрянуть — но донец коротко, резко бросил: